Артемонов вытянулся во фрунт, а потом низко поклонился воеводе.

– Кому же кроме тебя-то, Матвей… – продолжал князь уже прежним, домашним голосом, – Не заглянул бы – пришлось бы мне самому за тобой посылать. Агей бы еще справился, вояка он знатный, да на ум он тугой, и по-немецки ничего не разумеет. Но ты его держись. Может, быть вам… как их там? Енералами, что ли? Ну, иди, иди, нечего на мою слабость стариковскую любоваться! Иди, да знай, что самое трудное теперь только для тебя начинается. Пробовал лоскутное одеяло шить? Небось нет, а вот я эдаким бабским делом давно занимаюсь – теперь и тебе предстоит.

Матвей, еще раз поклонившись и перекрестившись на висевшие в углу образа, заторопился к выходу.

– Вино-то тогда пригодилось? – крикнул ему вдогонку князь Борис, – Только куда тебе пять бочек, одного не пойму?

– Да две же всего…

– Вот сукины дети! – рассмеялся князь.

Выйдя во двор, Матвей немедленно понял, о чем говорил Шереметьев: он стал смотреть на все вокруг другим взглядом. Раньше он был внимателен к солдатам своей роты и следил за ними, но на других служивых почти не обращал внимания, разве что с насмешкой отмечал, что у кого-то не заправлен кафтан или ружье не чищено, и думал, кто же из начальных людей не досмотрел за своим подчиненным. Теперь же у Артемонова проснулась болезненная чувствительность не только к внешнему виду попадавшихся ему на глаза солдат и стрельцов, но и вообще ко всей обстановке в крепости. У охранявших воеводу Шереметьева стрельцов, которые при первой встрече произвели на Матвея вполне благоприятное впечатление, теперь, как ему показалась, была выправка не очень, кафтаны грязноваты, да и вообще – зачем нужно было напускать на себя такую не идущую к делу звериную мрачность? Сам двор воеводы показался Артемонову весьма запущенным, а в глаза так и лезли перевернутые бочки, заросли опавшего бурьяна и прочая дрянь. Решив не начинать свое воеводское поприще с того, что сам он очень не любил, а именно с разноса подчиненных, Матвей молча вышел со двора, но не прошел он и пары саженей, как заметил непотребно грязного и обросшего солдата, в размотавшихся наполовину онучах, волокущего по земле мушкет. Тут он не выдержал, съездил служивому тем самым мушкетом по спине и, выяснив, чьей он роты, раздраженно пошел дальше. Как назло, ему тут же попалась пара пьяных казаков, невесть откуда взявших бутыль с вином, которые, опираясь друг на друга, брели куда-то по самой главной улице, вовсе никого не опасаясь. Эту парочку Матвей решил передать на суд Пуховецкому, и выяснил только, как зовут казаков, однако никакой уверенности, что те не соврали, не было. Кроме прочего, Артемонова все сильнее охватывал голодный упадок сил, который он уже было привык не замечать, но который теперь буквально не давал ему двигаться. Но еще больше, чем трудностей управления войском, Матвей боялся встречи и разговора с Александром Шереметьевым, надеясь только на то, что отцовский приказ дойдет до молодого князя раньше, чем тот встретит самого Артемонова. Матвей подошел к дорожке, которая вела к его любимому вязу возле башни, и малодушно свернул туда, решив немного посидеть под деревом и обдумать положение, в котором оказался, прежде, чем встречаться с кем-то из начальных людей и отдавать свои первые приказы. Корни вяза были, как всегда, гостеприимны, и даже ветер и дождь угомонились на время. Матвей присел под дерево, и начал размышлять, а потом и просто молиться пока, наконец, не раздался громкий шум, который издавали тысячи всадников и пехотинцев: звон оружия, ржание коней и звуки рожков и барабанов.