– Чему ты так улыбаешься? – мягко спросила она.

– Вспоминаю, как ты выглядела, когда я увидел тебя в первый раз, – ответил он. – Говорю тебе, до того момента я не знал любви.

Ливия тихонько фыркнула, но взгляд ее остался теплым и нежным.

– Ты и раньше так говорил. Я до сих пор, стоит только вспомнить, краснею. Обратиться к замужней женщине так бесцеремонно, с такими требованиями и предложениями! Ты был такой бесстыдник.

– Им и остался. – Воспоминание порадовало. Он был тогда совсем еще молод: юнец, но какой самоуверенный. Однако ж Ливия так и осталась большой любовью его жизни. – Да, время пролетело. И разве я не доказал тебе свою преданность? Или ты устала от меня и подумываешь завести любовника?

Ливия рассмеялась и убрала за ухо седую прядку. Годами она закрашивала седину, но в семьдесят перестала – пусть растут как знают. Былая красота ушла, как это обычно бывает, но он до сих пор видел юность в ее глазах.

– Может, и заведу. Один молоденький стражник поглядывает на меня с интересом. – Ливия подошла к тому месту, где сидел муж, и опустилась на ложе с осторожностью, противоречившей только что сказанному. Теперь, склонившись над мужем, она будто слилась с укрывавшими его тенями. Он поднял глаза и потянулся к ней. Пальцы коснулись щеки, и оба почувствовали, как дрожит рука.

– Спустишься со мной к кораблю? – спросил Октавиан жену. Она закусила губу. Он знал это выражение как свое собственное. – Что? В чем дело?

– Мне это не нравится, Октавиан, все эти планы. Как и то собрание, которое ты учредил. Они постоянно говорят о твоей смерти, как будто ты уже умер.

Он попытался приподняться и сесть и, как всегда, только рассердился из-за того, что собственное тело оказалось таким слабым. Не то чтобы он вспоминал юность – она осталась где-то там, как некий далекий горизонт старых воспоминаний, совершенно другая страна. Однако ж он помнил себя и пятидесяти-, и шестидесятилетним, помнил, что был силен и бодр. Постепенно, с каждым прожитым годом, жизненные силы истощались, начали ныть суставы, мышцы рук и ног слабели и сохли; дошло до того, что он уже не мог смотреть на них без отвращения. Кожа да кости – вот что лежало перед Ливией, и он знал, что она это видит.

– У меня трясутся руки, Ливия. Сердце вздрагивает в груди, и каждое утро, пока рабы не разотрут их, ноги и спина деревенеют так, что я едва двигаюсь. Осталось недолго, и я не позволю, чтобы молодые глупцы снова рвали Рим на куски. Клянусь богами, уж я-то знаю! Сам был таким когда-то, сам был уверен, что судьба Рима в моих руках.