Физики стартовали на велосипедах еще до рассвета, а затем пересели на поезд. Когда железнодорожные пути перед ними оказались уничтожены авиаударом, они договорились, чтобы остаток пути их подвезли на машине. Но пока они ее ждали, начался еще один налет, и несколько часов им пришлось прятаться в подвале, слушая по радио сонату для виолончели, пока бомбы наверху добавляли к ней нежелательную басовую тему. Дальше стало еще страшнее. Наконец-то отправившись в путь, они обнаружили, что машины – крайне соблазнительная цель для стрелков в самолетах. (У Германии не осталось средств ПВО, так что самолеты союзников могли на бреющем полете обстреливать кого и сколько угодно.) Едва над головой появлялся самолет, физикам и их водителю приходилось резко тормозить и прятаться в зарослях вдоль дороги, чтобы их не изрешетили в клочья. Ближе к ночи Гейзенберг наконец добрался до своего начальника. Тяжелая вода, скорее всего, все равно должна была достаться Дибнеру, но противиться блистательному ученому после всего, что тот пережил за этот день, чиновник не мог. В итоге Гейзенберг, торжествуя, вернулся с канистрами: его научная честь была восстановлена.

Следующие два месяца он провел, настраивая свою последнюю урановую машину в атомном погребе. Он радовался продуктивной работе, но страдал от одиночества; чтобы скоротать время между экспериментами, он поднимался в собор на утесе и играл на органе фуги Баха. Наконец в конце марта машина была готова. Рабочая часть реактора напоминала мобиль скульптора Александра Колдера: 664 кубика урана свисали на отрезках проволоки, по восемь-девять на каждом. Их опускали в алюминиевый чан в полу, наполненный тяжелой водой. Чтобы запустить процесс, кто-нибудь должен был засунуть источник нейтронов в канал, ведущий в центр чана. Это было опасно (все равно что бросать гранату в дымовую трубу порохового завода), но у команды Гейзенберга не было времени на установку защитных экранов. У них имелся только кусок кадмия, который можно было опустить в канал, если что-то пойдет не так.

Эксперимент обернулся одновременно и триумфом, и тупиком. Команде Гейзенберга удалось получить коэффициент размножения нейтронов в 670 % – огромный шаг к самоподдерживающейся цепной реакции. Даже Дибнер не приблизился к таким цифрам (и никто в мире, насколько было известно Гейзенбергу). Тем не менее без увеличения количества тяжелой воды или урана в его установке невозможно было выбить больше нейтронов и достичь ядерной критичности. От безнадежности Гейзенберг и его сотрудники продолжали возиться с какими-то мелочами. Но по всем признакам это был последний вздох нацистского Манхэттенского проекта.