Арсений тем временем подошел к беспорядочной груде женской одежды, лежавшей на диване, и, узнав что-то, выпростал из нее и прижал к лицу выцветшую джинсовую куртку с так и не замытыми, потемневшими от времени потеками и брызгами крови. Остальная одежда свалилась на застланный ковром пол, открыв припрятанную под ней прекрасную винтовку, кажется винчестер, с новейшим оптическим прицелом.
– Я же говорил – нашли фонарь, найдем из чего стр
– В случае предельно крайней необходимости, – поправил Рыжего Пугачев, забирая у него винчестер.
По дороге сюда Рыжий осторожно выпытывал у меня детали предстоящей операции, к которой он так опрометчиво примкнул, не желая остаться в одиночестве в неопределенной должности караульщика запрятанной им веревки. Уяснив, хотя, кажется, не до конца, возможную опасность нашего столкновения неизвестно с кем и с чем (я, естественно, не раскрыл ему всех подробностей), мой помощник слегка приуныл, но вскоре, заразившись нашей решимостью, уверенно зашагал рядом с Пугачевым, изредка спрашивая его о чем-то. На все его расспросы Пугачев в основном отмалчивался и лишь иногда изрекал свое любимое «ноу».
– Насколько я понял, отсюда у нас два выхода или, если хотите, входа. Либо выходим на плац перед штабным бараком, где мы прошлый раз тесно общались с местными обитателями и где рискуем оказаться на виду у нежелательных новоселов. Лишая себя плюса неожиданного появления. А вот через этот вход-выход, – Пугачев ткнул пальцем в нарисованную от руки схему, – мы оказываемся в небольшом предбаннике перед кают-компанией, где нам посчастливилось в прошлый раз пообедать и даже вкусить по глотку великолепного массандровского вина 1968 года разлива. Не исключено, что в этот раз они все вместе находятся именно там. Позднее время позволяет нам надеяться на частичное снижение бдительности. Хотя не исключено, что наоборот – ощетинились автоматами во всех направлениях. – Пугачев надолго замолчал и, выждав чуть ли не минуту, спросил: – Какие будут предложения?
– Положение у них, в общем-то, безвыходное. Они, скорее всего, этого не знают. Поэтому будут качать права, – предположил Омельченко.
– Кто качает, тот и отвечает, – некстати вмешался Рыжий.
– Значит, что? – недовольно поморщился Пугачев.
– Надо поставить их в известность, – уверенно заявил я, покосившись на висевшую над диваном картину. «Утро стрелецкой казни» никогда не внушала мне особого оптимизма. Вот и сейчас, по какой-то не очень внятной ассоциации, она почему-то связалась у меня с трагической ситуацией, в которой находились сейчас и мы, и наши вероятные противники. Непонятно – Петр командовал написанными художником событиями, или события заставили его поступить так, как он тогда и поступил? Жестоко поступил, если уж называть вещи своими именами.