– Клянусь Громовержцем! Лидон выигрывает… Смотри, как он наступает. Этот удар в висок способен быка свалить, он сокрушит Тетраидеса. Снова он упал, не может двинуться. Habet, habet!

– Habet! – повторил Панса. – Уберите их, дайте им кольчуги и мечи.

– Благородный эдил, – сказал один из служащих, – мы боимся, что Тетраидес не оправится вовремя. Как бы то ни было, постараемся.

Несколько минут спустя прислужники, утащившие с арены ошеломленного, лишившегося чувств гладиатора, вернулись с огорченными лицами: опасались за его жизнь, он оказался совершенно неспособным появиться снова на арене.

– В таком случае, – отвечал Панса, – оставить Лидона заместителем. Первого же побежденного гладиатора он заменит против победителя.

Толпа сочувственными криками одобрила это решение, затем снова воцарилась глубокая тишина. Заиграли трубы. Четверо бойцов очутились друг перед другом наготове и вполне снаряженные.

– Знаешь ты этих римлян, Клавдий? Принадлежат они к числу знаменитостей или к простой посредственности?

– Эвмолпий хороший боец из второстепенных, Лепид. Непимия, того, что поменьше ростом, я никогда не видал, но он сын одного из императорских фискалов[27] и прошел хорошую школу, без сомнения. Это будет хорошее состязание, но мне опостылели игры, отыграть свои деньги я уже не могу – все кончено, я разорен. Проклятый Лидон! Кто мог подозревать, что он так ловок?

– Послушай, Клавдий, я, пожалуй, сжалюсь над тобой и принимаю твое пари за этих римлян.

– В таком случае я ставлю десять сестерциев на Эвмолпия!

– Что ты? Ведь Непимий – новичок! Нет, нет, это чересчур рискованно.

– Ну, так десять против восьми.

– Согласен.

В то время, как началось таким образом состязание в амфитеатре, на верхних скамьях был зритель, для которого игры имели захватывающий, мучительный интерес. Престарелый отец Лидона, несмотря на то, что как христианин, питал отвращение к зрелищам, в своем смертельном беспокойстве за сына не мог устоять против желания увидеть решение его участи. Одинокий, среди яростной толпы чужих людей, подонков черни, старик ничего не видел, ничего не чувствовал, кроме присутствия своего удальца-сына! Ни звука не сорвалось с губ, когда дважды он видел его падающим наземь, он только побледнел и весь задрожал. Но он испустил глухой крик, когда победа осталась за его сыном, не зная, увы, что эта победа – только прелюдия к еще более страшному бою.

– Мой храбрый мальчик! – молвил он, отирая слезы.

– Разве это твой сын? – спросил смуглый малый, стоявший по правую руку от назареянина. – Он славно дрался, но мы еще посмотрим, как он выдержит дальше. Слышь! Ведь он должен состязаться с первым победившим. Ну, старинушка, моли богов, чтобы этим победителем не оказался кто-нибудь из римлян! Или гигант Нигер…