С этими словами, подбодряя Нидию, добродушный эпикуреец увлекал ее с собою к морю, не обращая внимания на ее страстные мольбы помешкать немного, пока она отыщет Главка. Отчаянным голосом она продолжала выкликать имя возлюбленного, звучавшее музыкой в ее сердце, даже среди рева и грохота взбаламученных стихий.

Внезапная вспышка пламени, потоки лавы и страшное землетрясение, уже описанные нами, пришлись как раз на то время, когда Саллюстий со своими спутниками выбрались на прямой путь, ведущий из города к гавани. Здесь им загородила дорогу огромная толпа, чуть не половина всего населения города. Тысячи и тысячи народу рассеялись по полям, за стенами, недоумевая – куда бежать. Море далеко отхлынуло от берегов, и бежавшие к нему были так испуганы волнением и необычным отступлением стихии, а также безобразными предметами, оставленными волнами на песке, и шумом громадных камней, падавших с горы в пучину, что вернулись назад к суше, представляющей все-таки менее страшное зрелище. Таким-то образом два людских потока, – один, стремившийся к морю, другой – от моря, столкнулись и находили некоторую грустную отраду в своей численности. Встретившись, они остановились в отчаянии и сомнении.

– Мир будет истреблен огнем, – проговорил старец в развевающихся одеждах, философ стоической школы. – И стоическая и эпикурейская мудрость сходятся в этом предвещании. Настал час!

– Да, настал час! – воскликнул громкий голос, торжественный, безбоязненный.

Все присутствующие обернулись в испуге. Голос раздавался откуда-то над ними. Это был голос Олинтия, который стоял, окруженный своими друзьями-христианами, на крутом обрыве, где древние греческие переселенцы воздвигли храм Аполлону, в то время уже разрушенный и пришедший в ветхость.

В то время как он говорил, произошла та яркая вспышка пламени, что предшествовала смерти Арбака и озарила огромную толпу, испуганную, еле дышащую, – никогда еще не видано было на земле такого ужаса на лицах! Никогда, до последнего звука трубного, не суждено было видеть снова такого сборища! И над всеми возвышалась фигура Олинтия, с простертой рукой и печатью пророческого дара на челе, в сиянии извержения. Толпа узнала того, кто обречен был погибнуть в пасти дикого зверя, – тогда он был их жертвой, а теперь грозил им самим ужасами вечных мук. Среди тишины раздался снова его зловещий голос:

– Настал час!

Христиане вторили этому возгласу. Он разнесся эхом, был подхвачен со всех сторон – мужчины, женщины, старцы и дети повторяли его, но не громко, а глухим, подавленным шепотом: