О войне в России он пишет на последней странице воспоминаний о русском фронте: «Я никогда не знал эту страну иначе как в холоде и необозримых снежных равнинах под ледяным небом»[393].

* * *

Во время моей встречи с сыном мемуариста тот сообщил мне, что отец был страстным любителем лошадей и до конца своих дней считал, что они спасли его в конце войны. На один из моих дополнительных вопросов насчет того, как закончилась война лично для его отца, через несколько дней после нашей встречи Кристоф ответил письмом:

История отступления закончилась так. Когда мой отец, после того как он в звании капитана без потерь довел свою роту до Шлезвиг-Гольштейна, пришел на один крестьянский двор, он оставил там крестьянину лошадь и седло, сбрую и т. д. с просьбой заботиться о лошади и сохранить для него прочие вещи. Затем он сдался в плен к англичанам. Спустя годы он поехал в Шлезвиг-Гольштейн и действительно получил обратно свои вещи, за исключением лошади. Поэтому у нас по сей день есть немецкое военное седло, которое проделало долгий путь в Россию и обратно. Кстати, мой отец пользовался седлом еще долгие годы, пока не отказался от верховой езды.

История отступления закончилась так. Когда мой отец, после того как он в звании капитана без потерь довел свою роту до Шлезвиг-Гольштейна, пришел на один крестьянский двор, он оставил там крестьянину лошадь и седло, сбрую и т. д. с просьбой заботиться о лошади и сохранить для него прочие вещи. Затем он сдался в плен к англичанам.

Спустя годы он поехал в Шлезвиг-Гольштейн и действительно получил обратно свои вещи, за исключением лошади. Поэтому у нас по сей день есть немецкое военное седло, которое проделало долгий путь в Россию и обратно. Кстати, мой отец пользовался седлом еще долгие годы, пока не отказался от верховой езды.

Отгремела война, были залечены раны и болезни, в прошлом остался короткий, шестинедельный плен. Клеменс получил высшее образование, стал успешным текстильным инженером, создал семью, родил детей. По делам службы он несколько раз ездил в Москву на большие выставки текстильной продукции, общался с русскими, которые теперь уже не казались ему теми смертельными врагами, о которых он рассказывал по воскресеньям за семейным столом.

На цветном фото я вижу улыбающегося ухоженного мужчину лет семидесяти за праздничным чаепитием. У него тонкие, «арийские», согласно советскому киноканону, черты лица. Он сидит за столом в баварской куртке с костяными пуговицами и с двухлетней внучкой на руках.

О чем он думает? Судя по свидетельству сына и оставшимся после смерти Клеменса предметам, в 1945 году война для него не закончилась. За воскресным столом, когда собиралась вся семья, он еженедельно заводил разговор о прошлой войне. Ругал американцев, которые изменили ход войны и якобы загребли победу чужими руками. Презрительно отзывался о румынах и «итальяшках» как о никудышных вояках. С уважением говорил о русских как о самых храбрых солдатах, которых, впрочем, не любил (что не мешало ему быть страстным почитателем русской классической литературы). Превозносил профессионализм и человеческие качества некоторых своих командиров и фронтовую дружбу. В какой-то момент он замолчал, когда дети подросли и устали от этих разговоров, все более неуместных в контексте новой мемориальной культуры (западных) немцев в 1980–1990-х годах, которая сделала объектом поминовения не только оплакиваемые жертвы войны, понесенные своей страной, но и жертвы преступлений, совершенных собственным государством[394].