Тогда-то он и написал воспоминания для своей жены. В них есть экскурсы в будущее, придающие этим мемуарам статус памяти о памяти. Это рассказы о том, как он помог в 1980-х годах бельгийскому историку, занимавшемуся перезахоронением останков немецких солдат и офицеров, своей акварелью с изображением тех времен и мест; что вспоминал позднее со старым фронтовым другом Ладохлей. Интересно, что, кроме него, Клеменс избегал коммуникации с ветеранами войны. Он упоминает в тексте свои записи за 1941–1945 годы в блокноте в коричневом кожаном переплете. Они хранятся в архиве сына его старшей дочери на севере Германии. Надеюсь, когда-нибудь мне разрешат почитать и эти заметки.

* * *

Одним из способов работы Клеменса над прошлым стали изготовленные им скульптуры. Изображение воина, лежащего, опершись на локоть правой руки, в крестьянских дровнях под пологом, автобиографично. Здесь он запечатлел себя после ранения в колено 6 апреля 1942 года. Кроме того, Клеменс вырезал из дерева целый рождественский вертеп – Святое семейство в яслях с животными и пастухами. И среди всех этих новозаветных персонажей Клеменс, к недоумению детей, помещал к Рождеству, в самую холодную пору, и раненого солдата вермахта в русских санях. Скорее всего, ветеран Второй мировой войны таким образом ежегодно благодарил младенца Иисуса – символ надежды и исцеления – за спасение от верной смерти на востоке.

Воин в зимнем обмундировании, правящий лошадью, стоя в розвальнях, – работа, которая по уровню художественности сильно уступала автобиографической. Но она потребовала от автора значительно больше терпения, скрупулезности, времени и труда. В отличие от акварелей военных лет, на которых мы видим человеческие фигуры на фоне военного зарева или слепящего солнца, но не можем различить ни одного лица, ветеран войны тщательно проработал лицо возницы. У него нет портретного сходства с автором. Может быть, Клеменс портретировал Ладохлю или кого-то из сослуживцев, не вернувшихся с Восточного фронта?

Во всяком случае, не приходится сомневаться, что работа по созданию модели лошади, запряженной в дровни и управляемой немецким возницей, имела для Клеменса большое значение. Он вложил в нее много сил и времени. Но, закончив, убрал на шкаф в детской комнате – наверное, чтобы дети не разорили и посторонние не увидели. Папка с акварелями также была детям недоступна и всегда находилась под замком. Бывший офицер вермахта сохранял свое прошлое для себя: другим, полагал он, оно не интересно и не нужно. Может быть, он был прав.