Другой немец, историк Карл Шлёгель, превративший опыт своих многолетних путешествий по России в важный инструмент ремесла историка, почти через два века после путешествия Коля по Российской империи пришел к сходному с предшественником выводу, подняв его до уровня обобщения трагических уроков ХХ столетия: «Пожалуй, можно констатировать: каждый большой кризис, переворот, конец эпохи находит отражение на базарах, которые торгуют осколками погибшего мира»[537]. Не случайно автор книги «Советский век: Археология погибшего мира» начинает панораму погибшей советской цивилизации с эссе о блошиных рынках в Москве и Санкт-Петербурге – Петрограде в начальном революционном извержении и на остывающей лаве советской истории.
* * *
Первая мировая война, революция, Гражданская война и массовый голод вызвали в 1914–1922 годах небывалые волны миграции, захватившие широкие слои населения. Забурлили потоки беженцев и армий (включая тыловые гарнизоны и контингенты военнопленных). Закипело движение населения между городом и деревней, включая мешочничество и бегство сначала из крупных городов в более сытую сельскую местность, а затем и из деревни в город ради спасения от голодной смерти. Тектонические толчки Гражданской войны и последовавшего голода начала 1920-х годов вызвали перемещения горожан и особенно крестьян в поисках урожайных, «сытых земель». Террор против представителей старого общества породил бегство или изгнание элиты из страны[538]. Все это и выбросило на рынок огромное количество вещей, то и дело менявших владельцев. В годы Гражданской войны Петроград превратился, по мнению Карла Шлёгеля, в самый большой антикварный рынок европейского искусства, произведения которого можно было приобрести за мешок муки[539].
Дефицит продуктов питания и предметов первой необходимости, карточная система и преследование представителей бывших имущих групп, развал денежного хозяйства и бум черного рынка содействовали расцвету толкучки как способа выживания в условиях невиданного цивилизационного хаоса. Государство принимало полумеры против частной торговли – «спекуляции», то совершая облавы на толкучие рынки, то закрывая глаза на их существование. Это содействовало закреплению дореволюционной традиции торговать на толкучем рынке не с прилавков, а с рук или с подвешенного на груди лотка.
* * *
Популярность толкучего рынка, какой еще застал Малапарте, не ослабевала на протяжении 1920-х годов, в годы новой экономической политики. Для большинства обедневшего в своей массе населения в условиях легализации мелкой торговли толкучка стала оптимальным местом для приобретения ношеной одежды и обуви. Для лишенных политических прав, отстраненных от государственной службы и системы распределения «бывших» продажа (остатков) имущества на толкучем рынке превратилась зачастую в единственный способ выживания. Толкучки тех лет воспринимались иностранными наблюдателями как следы цивилизационного землетрясения: