Даже с учетом ряда промахов, вызванных неспособностью идентифицировать ценный предмет или, напротив, нецелесообразное приобретение, нас нельзя назвать легкомысленными транжирами, хотя наши покупки не являются вложением средств и не приносят нам дивидендов. Предметы с блошиного рынка позволяют нам прикоснуться ко времени, когда были живы родители наших бабушек и дедушек, о которых мы, к сожалению, почти ничего не знаем.

Нашего потребительского поведения не могли понять ни отечественные, ни немецкие знакомые торговцы. Радость и прелесть наших приключений на блошиных рынках лишены коммерческой подоплеки и определяются другими мотивами: реализацией детской мечты, оживлением воспоминаний о дорогих нам близких, утолением горечи от их отсутствия и созданием эффекта живого общения с ними.

* * *

Более основательно продемонстрировав читателю в предыдущих рассказах предметы, которые вызывали наш интерес, я предлагаю теперь взять другой темп и «пробежаться» среди прилавков с некоторыми другими вещами, как мы и поступали на блошином рынке. Игорь рядом с ними почти никогда не задерживался, и я старалась не «зависать» возле них. Или мы по разным причинам разглядывали эти вещи, но редко брали в руки.

Вот мы проходим мимо картин, стоящих на мольбертах, столах или, чаще всего, прямо на земле перед прилавком. В живописи мы оба мало что понимаем. Но видим, как к ним прицениваются и покупают, и знаем, что случаются очень удачные покупки полотен, когда торговец слабо представляет себе, чем торгует. Большинство из картин не представляет собой никакой ценности – это очевидно даже нам – и стоит недорого. Зачастую картину покупают ради красивой рамы, которую ищут для другого, уже имеющегося полотна. В виде редкого исключения, на мюнхенском блошином рынке мы купили гобелен по картине «Школьник» швейцарского художника Самуэля Альберта Анкера (1831–1910). Мальчик с книгами под мышкой на гобелене (в отличие от оригинала) поразительно похож на моего сына Даниила – большого любителя чтения с раннего детства.

А вот мы подходим к вещам, к которым у нас обоих – особенно у меня – противоречивое отношение. Они одновременно и манят, и отталкивают. Это письма, открытки, фотографии и фотоальбомы, календари и записные книжки, которые когда-то хранились в ящиках письменных столов, комодов и секретеров, а затем в коробках и чемоданах с ненужными вещами переместились в подвалы и на чердаки. В отношении этих товаров не может быть и двух мнений, что их владельцев нет в живых. Скорее всего, нет даже и тех, кто бы мог хранить память о своих усопших родственниках. Письма и записные книжки я не стала бы даже открывать: здесь у меня прочный, как броня, психологический барьер.