Вдруг на углу, под большим зеленым деревом, я заметил еще молодую, красивую женщину в выцветшей помятой форме Красного Креста. Она стояла, неподвижная и суровая: держа руки перед собой, словно благочестивая Вероника, она показывала женские трусы из белого шелка с кружевной оборкой и пожелтевшими лентами. Увидев ее, я покраснел. Я не мог отвести глаз от этой Вероники, от шелковых трусов, висевших на тощих смуглых руках, как на железных крюках[534].

Советская Вероника, выставляющая напоказ, вместо плата с нерукотворным образом Иисуса Христа, собственные ношеные трусы, может прочитываться как символ толкучки революционной и нэповской России или барахолки сталинского СССР. Советского рынка подержанных вещей как воплощения нищеты, унижения и борьбы за существование.

* * *

Немецкий путешественник по Российской империи Иоганн Георг Коль еще в первой половине XIX века отмечал значительно бóльшую роль толкучих рынков в России по сравнению с Европой. Он остроумно объяснял их популярность интенсивной миграцией населения, включая чиновников, и недостаточным качеством вещей. Оба обстоятельства, по мнению автора травелога, выносят на рынок значительную массу ненужных вещей, привлекающих преимущественно неевропеизированные низшие слои населения, «серую длинноволосую породу людей»[535].

Рынок для бедных не отменял интереса к нему коллекционеров – в том числе из представителей привилегированных и финансово состоятельных слоев, заинтересовавшихся во второй половине XIX века русской стариной. В воспоминаниях собирателей рубежа веков встречаются, например, такие восторженные описания толкучек:

Нет ничего пленительнее, как в чужом городе бродить по рынкам, толкучкам, «развалам», заглядывая в лавки и лавчонки местных торговцев «старьем». Чего, чего только не увидишь тут! Здесь и музыкальные инструменты, и иконы, и поломанная старинная мебель, и граммофоны, и игрушки, и оружие, и медь, и стекло, и бисер. И кости мамонта. Кругом галдят, шумят, зазывают, и через час толкотни по такому развалу на каком-нибудь «Магистратском дворе» вы и сами не успели заметить, как стали собственником чудесной старинной иконы новгородских писем, превосходной, украшенной гравюрами какого-нибудь Чесского или Галактионова, редкой книги, увесистого медного шандала с елизаветинским орлом, прелестного, вышитого бисером николаевского альбома или пылающей яркими красками чашки поповского фарфора[536].

Нет ничего пленительнее, как в чужом городе бродить по рынкам, толкучкам, «развалам», заглядывая в лавки и лавчонки местных торговцев «старьем». Чего, чего только не увидишь тут! Здесь и музыкальные инструменты, и иконы, и поломанная старинная мебель, и граммофоны, и игрушки, и оружие, и медь, и стекло, и бисер. И кости мамонта. Кругом галдят, шумят, зазывают, и через час толкотни по такому развалу на каком-нибудь «Магистратском дворе» вы и сами не успели заметить, как стали собственником чудесной старинной иконы новгородских писем, превосходной, украшенной гравюрами какого-нибудь Чесского или Галактионова, редкой книги, увесистого медного шандала с елизаветинским орлом, прелестного, вышитого бисером николаевского альбома или пылающей яркими красками чашки поповского фарфора[536].