Вернувшись в Мюнхен через неполные две недели, я вновь повесил часы на стену и качнул маятник. Они пошли – и продолжали идти еще пять дней. Часы остановились через месяц с лишним после смерти Манни. Они шли на одном заводе в общей сложности 407 часов и 40 минут и остановились 10 апреля в 21:42. А почти ровно через час, в 22:40, от Алексея Береловича, мужа нашей замечательной коллеги и друга Марии Ферретти, пришло сообщение о ее кончине утром того же дня. Мистическим образом следующая смерть словно бы приняла эстафету у предыдущей.

* * *

На основании тщательной фиксации мной дат и цифр по работе часов, заносившихся в дневник в первые недели после смерти Манни, читатель может представить себе, как тяжело я переживал те времена, как зависел от магии чисел, как болезненно переживал столкновение с внезапной смертью, как трудно прощался с потенциальным другом и соавтором. Это прощание затянулось на годы и воплотилось в книге, которую держит в руках читатель. Но прощание с Манни одновременно оказалось своеобразным прощанием и с блошиным рынком, причем троекратным.

Прежде всего, в ходе исследования выяснилось, что нам с Наташей следует распрощаться с надеждой увидеть процветающий блошиный рынок, о котором мечтательно говорили старожилы, – рынок 1980–1990-х годов. Это был совершенно иной, престижный блошиный рынок для респектабельного буржуазного покупателя дорогих антикварных товаров музейного уровня по солидным ценам.

Старые куклы, которые сейчас едва ли можно продать по 50 евро, на том рынке мгновенно уходили с рук по 600–800 западногерманских марок. Барочная оловянная посуда бойко торговалась в те времена по тысяче марок за предмет, за который сейчас неохотно дают лишь 20 евро[647]. Отзвуки того рынка то и дело звучат в передаче «Наличные за редкость», когда разочарованные владельцы антиквариата, приобретенного лет тридцать назад, узнают, что сегодня они могут, если повезет, вернуть не более четверти потраченных тогда денег.

* * *

Искаженное эхо того блошиного рынка, модного у среднего класса, звучит в констатации старожилов, что рынок и товар теперь не тот, клиенты и продавцы – не те. Ностальгическое просветление и растерянность заметны на лице Бенно, когда тот сообщает, что, например, на прошлой неделе рынок был, как когда-то на N.-штрассе (имеется в виду один из самых успешных проектов гениального Джимми в Мюнхене): преобладали посетители состоятельные и знающие толк в старине, покупали много и легко, не скупясь.

На блошином рынке ходят байки не только об удивительных ценностях, уникальных находках и редком везении, но и о прошлом самого рынка. О том, например, как много можно было заработать за «базарный» день. Мюнхенские старожилы помнят, что обладатели нежданно-негаданно свалившихся на них астрономических сумм не знали, что с ними делать. Кто-то начинал ездить в Амстердам, Брюссель или Берлин за «травкой» и баловаться более серьезными наркотиками, кто-то находил развлечения поближе.