В этом месте нашего разговора я сказал так: „Армия всегда должна действовать слаженно, и, если император высказывает свое мнение, армия должна подчиняться ему“.

Ида проигнорировал мою реплику и продолжил: „Несмотря на то что военный министр придерживается нашего мнения, начальник штаба Умэдзу проявляет осторожность, и поэтому пока мы не можем реализовать наши планы“.

Я спросил его: „Откуда вам известны намерения военного министра?“ Ида ответил: „Подполковник Такэсита поддерживает с ним постоянную связь“».

Генерал Окидо грохнул кулаком по столу. «У военного министра нет ни малейшего намерения совершить с помощью армии государственный переворот!» — проорал он.

Показания информатора подтвердили все те дикие слухи, что доходили до Окидо, и он отрывисто пролаял: «Что могут подумать теперь все граждане, когда дела приняли такой оборот? Мы с военным министром рассмотрели сложившееся положение со всех сторон. Однако мы [Япония] в настоящее время подобны карпу на разделочном столе. Теперь не время затевать раздоры!»

(Окидо семь часов назад точно так же угрожал Сакомидзу, когда он вместо того, чтобы принять капитуляцию, предложил принести в жертву «десятки миллионов человеческих жизней». Чего еще можно было ожидать от него, когда пройдут следующие семь часов?)

Было почти семь часов вечера, и удушающая жара на пыльных и грязных токийских улицах медленно отступала. Монотонные звуки храмовых колоколов раздавались со всех направлений. В комнате, где заседало правительство, было по-прежнему жарко и влажно.

Судзуки решил, что в результате дебатов большего было достичь невозможно, сказать было нечего. Судзуки еще раз неформально опросил свой кабинет. Того, Ёнаи и восемь других членов правительства были за принятие условий союзников. Анами, министры внутренних дел и юстиции требовали продолжения переговоров; министр вооружения и боеприпасов не мог принять окончательного решения, а еще один министр поддержал Судзуки. Как и в суде присяжных, требовалось добиться единства мнения участников, а не большинства голосов для принятия решения. Но в отличие от суда дело не могло быть отклонено. Еще один день был потерян в бесплодных обсуждениях. Ценный день.

Разочарованный тем, что правительство безнадежно расколото, престарелый премьер отложил свою сигару и с искренними словами обратился к своим коллегам (это было одним из немногих такого рода его поступков): «Я признаю, что, когда я впервые прочитал ответ союзников, я не мог понять, каким образом его можно принять. Я был полон решимости сражаться до последнего и поддерживать наших героических защитников».