«То, что мне показалось самым важным, я даже скажу, самым поразительным, – это ужасная толпа, следовавшая за кортежем и двигавшаяся от моста Нейи до Триумфальной арки, толпа, похожая на вертящийся, бурлящий поток, из которого доносились крики, песни, брань. Ничто не могло противостоять неудержимому любопытству этой движущейся массы. Взводы линейных войск, Национальной гвардии, солдаты… ограждения и наспех, с неверным расчетом установленные помосты были опрокинуты, сметены и истоптаны десятками сотен тысяч ног мужчин, женщин, детей, составлявших единое тело, снабженное миллионом глаз. Эта нового вида гидра растянулась до площади Людовика XV, где она разделилась, чтобы потом рассеяться и растечься по саду Тюильри, по набережным и по улицам, стремясь укрыться от лютого холода».

Холод энтузиазм не остудил. А сама церемония… Она была слишком помпезной и слегка вульгарной. Императору бы понравилось. Погребальная колесница, гигантские гипсовые статуи. Гюго, столь страстно желавший возвращения, мероприятие резко раскритиковал. Сказал, что в нем «не было правды», а потому и выглядело оно «фальшью и надувательством».

«Правительство как будто испугалось вызванного им призрака. Показывая Наполеона, оно в то же время старательно скрывало его, намеренно оставляя в тени все, что было или слишком велико, или слишком трогательно… Императорский кортеж, долженствовавший быть всенародным, ограничен одним военным, настоящая армия подменена Национальной гвардией, собор – домашней капеллой Инвалидов, наконец, действительный гроб подменен пустым ящиком».