Пассажирский пароход, сказал Командир. Он наверняка был мобилизован и превращен в войсковой транспорт. Мое сознание отказывалось представить, что произошло после торпедного удара в набитое войсками судно. Я вспомнил пьяную болтовню в баре «Ройяль»: «Стирать врага с лица земли, а не просто топить его суда…»

Снизу доложили, что радист поймал сигналы SOS с британских судов. «Хм». И это было все, что сказал Командир. Ничего более.

В 07:30 Керневель транслировал сообщение от одной из наших подводных лодок. Мичман прочел суть: «Командующему от лодки U-Z. Три потоплено и одно судно под вопросом. Контратакованы в течение четырех часов. Конвой разделился по одному и по двое. Сию контакт потерян, следуем на юго-запад».

Я уставился на зарево над горизонтом, прерывисто освещавшийся бледными вспышками. Я чувствовал томительный ужас от того разрушения, что нанесли наши торпеды. Кто-то потянул за спусковой рычаг… Я мигнул, пытаясь избавиться от фатального видения, но оно никуда не делось: распространяющееся море огня и в нем маленькие черные фигурки, спасающиеся вплавь.

Что должен чувствовать Командир, когда ему представлялся флот судов, потопленных им? Или когда он думал о небольшой армии людей, которые погибли: обваренные, искалеченные, с оторванными конечностями, сожженные, погибшие от удушья, раздавленные, утонувшие. У него на счету была целая гавань средних размеров, полная судов — примерно двести тысяч тонн.

Еще ретранслированное сообщение снизу: Купш был в контакте с тем же самым конвоем, а Штакманн записал на свой счет шеститысячник.

Волны усталости обволокли все. Нельзя опираться на ограждение мостика или главный пеленгатор, или я просто усну стоя. Мои руки едва могли поднять бинокль. Внутри моего черепа была тупая пустота, а брожение во внутренностях добавило давление на мочевой пузырь. На негнущихся ногах я спустился по трапу.

Старшина машинного отделения Франц отсутствовал в старшинской столовой, хотя он не должен был в это время быть на вахте. Он держался ото всех подальше после своего надлома, возможно слишком пристыженный, чтобы покинуть машинное отделение.

Я выбрался из гальюна и увидел ждущего снаружи второго помощника. Он выглядел как состарившийся гном со своим сморщенным и измятым лицом младенца. Быть может, за ночь его щетина стала темнее? Я тупо уставился на него, пока не понял, что его лицо было настолько бледным, что клочковатая щетина выглядела темнее обычного.

Когда второй помощник появился снова, он спросил у дневального кофе.

«Лучше выпей фруктового сока», — вмешался я.