Вернувшись домой в ноябре, Мэри сразу обрела собственную квартиру в Зимнем дворце. «Покинула наш флигель и переехала поблизости к Саше (старшему брату. – Прим. авт.), – сообщала Ольга Павловна. – В Берлине с ней обращались как со взрослой, ввиду того что там принцессы в пятнадцать лет… переходят из рук воспитательниц в руки придворных дам… Мэри похорошела, бабочка выпорхнула из кокона».

Она могла быть резкой, и сестра отмечала, что Мэри нередко подвергала ее насмешкам. И в то же время в Мэри отмечали редкостное жизнелюбие, безрассудство и частую смену настроений: от мягкости – к жесткости, от капризов – к воплощенной кротости.

«Забегая немного вперед, берусь разъяснить натуру Мэри. Когда в 1866 году вспыхнула война между Северной и Южной Германией, нам было предназначено держаться Австрии. Тут я получаю от Мэри письмо, полное упреков, в котором она обвиняла меня в том, что я отрекаюсь от Родины. Мама, что я вероломна… задела и обидела, как только можно. Я ответила, что наши мнения и взгляды… разные и что лучше было бы это не затрагивать, пока длится война. Это было в июне. В августе был заключен мир и подтверждены наши тайные договоры с Россией. В это время я должна была… поехать в Остенде. В один прекрасный день… дверь распахнулась, и – Мэри ворвалась в комнату и в слезах бросилась мне на шею: „Прости меня, Олли! Я прямо из Петербурга, чтобы обнять тебя“. Как можно было ее не любить?»[73]

«Забегая немного вперед, берусь разъяснить натуру Мэри. Когда в 1866 году вспыхнула война между Северной и Южной Германией, нам было предназначено держаться Австрии. Тут я получаю от Мэри письмо, полное упреков, в котором она обвиняла меня в том, что я отрекаюсь от Родины. Мама, что я вероломна… задела и обидела, как только можно. Я ответила, что наши мнения и взгляды… разные и что лучше было бы это не затрагивать, пока длится война. Это было в июне. В августе был заключен мир и подтверждены наши тайные договоры с Россией. В это время я должна была… поехать в Остенде. В один прекрасный день… дверь распахнулась, и – Мэри ворвалась в комнату и в слезах бросилась мне на шею: „Прости меня, Олли! Я прямо из Петербурга, чтобы обнять тебя“. Как можно было ее не любить?»[73]

Отец души в ней не чаял и, глядя на распустившийся цветок, не особенно старался форсировать брачный вопрос. Все сложилось само собой – в 1837 году в Баварии великая княжна Мэри познакомилась с Максимилианом Лейхтенбергским, принцем, который подходил ей по положению и по возрасту. И в которого она влюбилась. Для более продолжительного знакомства Максимилиана пригласили в Россию, а уже в октябре 1838 года огласили помолвку. Католическое вероисповедание жениха не посчитали преградой.