Ужасно обрадовалась Бош-хатын доверенности. Кончилась многолетняя тяжба. Эмирское золото теперь поплывет ей в руки. Она могла торжествовать: с помощью великого хитреца одержан верх над старой соперницей — француженкой, удовлетворено чувство самолюбия. Открыт доступ к сокровищам. Конечно, меньше всего она собиралась и собирается отдавать их Москве.

Усевшись поудобнее на своих подушках, Бош-хатын благосклонно поглядывала на Молиара и даже посмеивалась над его кургузым фраком и тесными, в обтяжку, брючками, которые так нелепо и конфузно выглядят, когда человек вынужден сидеть на ковре по-турецки. Посмеивалась она и мечтала, как получше управиться с богатствами, давшимися ей в руки. Но мозги ее усиленно работали в одном лишь направлении. Больше! Чтобы больше досталось ей!

— А подпись той? Принцессы? Чумазки-угольщицы, а? — встрепенулась Бош-хатын.

— Что же, надо ехать в этот… как его… Мастудж. Надо найти ее высочество, — протянул задумчиво Молиар.

— Поезжайте!

— Хорошо, поеду.

— Чего вы мотаете башкой?

— Думаю о дороге. Горы, перевалы.

— Ну!

— Надо ехать. А горы со льдом и снегом. А перевалы высокие. Надо коня купить. Надо седло, уздечку. Конюха надо нанять.

— Ну!

Вместо ответа Молиар поднял руку и потер палец о палец. Забавно он выглядел в своем фраке, толстый, расплывшийся, выпирающий из одежды, типичный базарный купчик, нарядившийся джентльменом. Подмигивал и улыбался он хитро и старательно.

— Сколько? — спросила Бош-хатын. Она удивлялась. У Молиара, как выяснилось, полно денег, а он еще торгуется.

— Пятьсот гиней.

— Ф-фу, — возмутилась Бош-хатын. — А сто?

Молиар показал фигу. Ну уж совершенно недопустимо вести себя так в присутствии самой эмирши. Но она ничуть не обиделась.

— Двести!

— Нечего время терять. Конь без ячменя не одолеет перевала. Пятьсот!

Упрямство сильнее ума. Сошлись на пятистах. Молиар потребовал, чтобы сейчас же ему отсчитали «всадников святого Георгия». Он уже поднялся уходить, но Бош-хатын снова приказала ему сесть.

— Сели. Что прикажете?