— Я думаю не об этом. Я думаю, как мне верить вам, когда вы хотите отдать эти богатства эмиру, англичанам. Вы заговорили о родине… А вам плюют в физиономию, и вы утираетесь. Думаете — розовая вода. Вы никакой не властелин. Вы — раб. Хуже черного раба. Раб работает в цепях из-под палки. А вы сами подставляете плечи под кнут. А почему бы вам не вернуться в Россию — в Советскую Россию. Возвращайтесь. Отдайте чертежи, схемы, свои знания Советской власти. Ваш поступок оценят по достоинству.

— Э, я уже говорил, что я думаю… Нет. И я еще не все сказал. Вы не знаете… Вот я властелин мира, сверхчеловек, так сказать. Я не совершил в жизни ни одного бескорыстного поступка. Потому я злобствовал и злобствую. И вот, боже правый, готов отдать все, отдать бескорыстно, потому что вот тут у меня, — и он снова ударил себя кулаком в грудь, — оказалась прореха. Целую жизнь я метался по миру без руля и без ветрил и… вдруг… я увидел одну улыбку. И я, боже правый, за одну эту улыбку, тихую, нежную, счастливую… все отдам…

Он бормотал что-то совсем уж непонятное.

— Хорошо все-таки, что мы с вами разговариваем, — сказал Сахиб Джелял.

— К чему такой зловещий тон, дорогой Мирза? Вы смотрите так, словно я уже в лапах Джебраила!

Он шутил, по шутил невесело. Он знал Сахиба Джеляла, его твердость, беспощадность, и у него мелькнуло сомнение, ничтожное, неопределенное. Он быстро добавил:

— Итак, вы и доктор хотите знать, зачем Ишикоч явился в Кала-и-Фатту? Зачем я поклонился тирану? Теперь вы и подавно не поверите. Скажете, этот потаскун и враль Ишикоч окончательно запутался. И всё же скажу, хоть уж об этом вам совсем нечего знать. Так вот: я пришел сюда не за тем, чтобы отдать золото его слюнтяйскому высочеству. Не затем, чтобы холуйничать у англичан. Это предлог. Это называется — помазать по губам. Предлог, так сказать. Я пришел сюда из-за Моники.

— Вы?! — вырвалось у доктора.

— Именно. И не потому… как бы объяснить… О черт! Боже правый, там, в Чуян-тепа, меня оглушило, ошеломило… Я увидел… ее лицо, глаза, волосы… И меня озарило. Я увидел прекрасное существо, ребенка, несчастного, беспомощного, над которым издевались. Столько несчастий обрушилось на нее. Хватило бы на тысячу великанов. И знать притом, что причина всех ее бед и несчастий ты, то есть я. Боже правый! Да, ты, боже, злой, отвратительный, бесчеловечный! Смотреть на всё это! А я вот не смог. Я не мог быть бесчувственным. Почему? Да потому, что причина во мне. Я… она…

— Невероятно!

— А вот и вероятно. Есть в мире возмездие. Разве я мог представить, допустить, что, — боже правый! — что я встречусь, столкнусь с ней в этом Чуян-тепа. Найду ее! Увы, я не искал ее и натолкнулся на нее, оказавшуюся в муках, страданиях, унижениях. Совесть спала у меня и проснулась на горе мне!