— Слушай ты, господин ловкости, что я тебе скажу. Вот возьми это «дору», — она вытащила из-за пазухи маленькую кожаную ладанку. — Говорят, чумазая принцесса страдает желудком. Не слыхал? Опять мотаешь башкой. Так вот я тебе говорю. Болеет твоя принцесса. Возьми это «дору», хорошо помогает. Отдай «дору» ей и скажи, чтобы с водичкой выпила. Сразу полегчает.

— Прикажете, госпожа, передать от вас салам и благословение?

— Нет-нет!

Она сказала это «нет-нет» таким тоном, что Молиару сделалось не по себе.

— Но смотри! Отдай лекарство в собственные руки, и чтобы при тебе выпила. Бери у нее подпись, садись на лошадь и не мешкай. А если не подпишет, все равно незамедлительно возвращайся. Неважно, что не подпишет, лишь бы лекарство выпила.

— Подписи не надо? Я же еду за подписью.

— Тебе я сказала. Убирайся из Мастуджа сейчас же! Когда вернешься, получишь еще тысячу «всадников».

— Две тысячи!

— Ладно. Только поскорей возвращайся.

«Проклятая старуха читает в мыслях. Осторожно!» — думал Молиар. В первое мгновение он не понял, чего хочет Бош-хатын, но когда понял, судорога свела ему горло, и он долго не мог выговорить ни слова. И к лучшему. Нельзя, чтобы старуха заметила его гнев и отвращение, Надо держать себя в руках. Он пролепетал:

— Очень дорогое лекарство! Пятьсот.

— Какой еще задаток? Лекарство-то мое.

— Лекарство-то ваше. А лечить-то мне придется. За такое дело задаток обязательно.

— Ой, хитрец!

— Пятьсот!

— По рукам.

Ударили по рукам. Совсем так, будто Молиар продавал на кишлачном базарчике мешок гороха, а Бош-хатын покупала.

Но рука Бош-хатын оказалась длиннее, чем мог вообразить Молиар. Выпроводили его из Кала-и-Фатту быстро. Рука же эмирши в виде того самого охранника с ржавой бороденкой, человека, похожего на пень, корявый, омерзительный, отныне держала его за шиворот в его путешествии от самых ворот дворца через все бесчисленные перевалы, переправы, мосты и овринги до самого селения Мастудж. «Рука» не отставала, «рука» не спускала с Молиара глаз.

Все продумала, предусмотрела Бош-хатын. Она воображала, что сумела раскусить Молиара, распробовать его на вкус, на цвет, запах. Могла ли она даже на секунду заподозрить, что этот простоватый, наивный базарный хитрец на самом деле раскусил ее. Он узнал, кто самый опасный враг Моники.

Молиар впал в ярость, но не слепую, дикую, а в ярость расчетливую, беспощадную. Если бы только он имел возможность, то самое желудочное «дору» он, конечно, без колебаний подсыпал бы самой Бош-хатын. И возможность такую Молиар имел. Но, боже правый, тогда он не сумел бы живым убраться из Кала-и-Фатту. И что сталось бы с Моникой?