Он вскочил и, сжимая кулаки, выкрикивал:

— И мать могла бросить ребенка! Гадина с холодным сердцем! Бросила. Удрала. И еще называется мать. Нет, возмездие приходит. Возмездие требует. И я должен! Да, возмещу муки и лишения девочки, я дам ей счастье, негу, наслаждения…

— Вы воображаете? — проговорил доктор Бадма.

— О чем вы говорите? Что вы подумали? Я все отдам ей. Я слонялся по свету, подозревая, что она существует. Я нашел ее, и я отдам ей в руки всё золото Кызылкумов. Я коснусь губами краешка подола ее платья, нежно, осторожно… и уйду. Она даже не будет знать, кто я. Но я уйду лишь тогда, когда буду знать, что ее никто не обидит, не посмеет обидеть! А я буду знать, зачем я стал властелином мира. Не напрасно сделался властелином. Да, для этого стоило найти золото… столько золота, черт меня побери!

И он, старенький, верткий толстячок, закрутился, затрепыхался, точно наседка, вдруг обнаружившая в своем гнезде желтенького, сию минуту вылупившегося цыпленка.

Сахиб Джелял встрепенулся:

— Кто же вам эта девушка?

Но он и сам понимал бессмысленность своего вопроса.

— А вот и неважно. Неважно для посторонних и важно мне. Никто не должен знать и не узнает. Пусть она принцесса и остается принцессой. Бедная! Она заслужила, чтобы ее считали принцессой! Боже правый! Она лучше всех принцесс. Она богаче всех принцесс! Девочка Моника, бедная, несчастная прокаженная, ты — ваше высочество! Ха-ха! Все на колени. Все падайте ниц, черт возьми, перед самой принцессой!

— Но ее здесь нет! Девушка Моника в Пешавере. Ее посвящают Живому Богу Ага Хану, — остановил Ишикоча Сахиб Джелял.

Но Ишикоч уже не слушал. Он весь трясся в странном, мучительном припадке. Глаза его закатились, лицо набухло кровью, морщины сбегались и разбегались. Шатаясь, он брел к калитке.

— Для нее! Для нее! Всё для нее!

БОЛЕЗНЬ ЭМИРА

БОЛЕЗНЬ ЭМИРА

Поздно надгробие укрывать одеялом.

Вы же, воображающие, что имеете разум и рассудок, законы и решения, вы бросаетесь врассыпную перед врагами, подобно верблюдицам, и кутаетесь перед нами в одежды слабости и трусости.

У входа в покой эмира доктора и Сахиба Джеляла встретил Начальник Дверей. Он вздыхал. Жизнерадостность стерлась с его обычно полного лукавства широкоскулого лица. Уныло он пробормотал надлежащее славословие его высочеству:

— Вознесем хвалу великодушию и доблести, гостеприимству и скромности, всемогуществу и рассудительности повелителя мира!

Створки резных дверей заскрипели, застонали на петлях, и сразу же неприятно защемило в груди. Всегда все двери в Кала-и-Фатту смазывались смесью курдючного сала с кунжутным маслом. Алимхан жестоко наказывал слуг за скрип дверных петель.