— Спаси мне глаза, и я… — в ужасе лопотал Алимхан, осторожно касаясь кончиками крашенных хной пальцев дряблых век.

Последние годы эмир все чаще ощущал приступы боли в глазах, порой ему казалось, что они вот-вот лопнут. Казалось, сердце останавливается. Преследовало одно неотвязное видение. Белое, залитое кровью лицо, пустая кровавая дыра глазницы. Стальное, синеватое острие ножа, деловито вылущивающее глазное яблоко. Дикий животный крик. Глаз с кровавыми лохмотьями отскакивает ему, эмиру, прямо в лицо. А потом тот же глаз, уже испуганный, страдальческий, на земле в пыли. И на вопль Алимхана: «Не надо. Убрать!» — носок грязного сапога палача наступает на глаз…

И по сей день боль пронизывает лоб, глаза, голову. Огненная вспышка отдается болью в глубине мозга. Вот-вот глаза лопнут, разорвутся.

И к чему ему понадобилось тогда посетить «обхану», где казнили опасных преступников, посягнувших на его, эмира, власть и достоинство? Захотелось самому поглядеть, как ослепляют человека, в том случае — сводного его брата, чтобы отнять у того надежду занять «тилля курси» — золотой трон. Ибо по мусульманскому «канону» слепец не может быть правителем государства. Зачем понадобилось пойти! Праздное любопытство? Какая ошибка! Теперь болят глаза, возникают ужасные видения… Какая боль! Такую боль испытал он — его брат и враг… И этот полный мести и укоризны взгляд еще живого глаза из пыли и мусора… Взгляд совершеннейшего творения аллаха.

А теперь!.. А вдруг врачи правы и его глаза раздавит подошвой безжалостная болезнь?

— О! — катался эмир по шелковым мягким тюфячкам и шелковым подушкам, от которых шел одуряющий запах духов, курений. Рычал зверем, заползшим в берлогу. — Свет погас для него! Зачем я это сделал? Зачем позволил? Зачем приказал… Изверг я. И вот кара! Мне возмездие…

Угрызения совести, муки раскаяния жгли. Зачем он дал волю минутной прихоти? Алимхан был тогда молод, глуп и… уже жесток. С болезненным интересом еще в кадетском корпусе он читал в исторических книгах о жестоком обращении с пленными, о том, как ассирийские воины приволакивали к ногам своего полководца мешками вырванные у побежденных глаза, чтобы похвастаться, сколько врагов ими убито… Молодой эмир уже тогда мнил себя властелином, которому дозволено убивать, увечить, истязать. Но он не лишил брата жизни. Это было бы с точки зрения ислама неискупаемым грехом. Алимхан лишь закрыл опасному претенденту путь к власти, оставил жить… без глаз.

— Оставьте подушку! Не рвите зубами. Усилия челюстей могут вредно повлиять на глазное яблоко.