Сейчас стонущий скрип говорил: порядок во дворце порасстроился.

Из спальни пахнуло тяжелым запахом, прослоенным струйками приторных восточных ароматов и густых духов.

В сумраке спальни Бадма и Сахиб Джелял не сразу различили лежащую на горе ваших тюфячков похожую на призрак фигуру эмира. Он не повернул бледного, мелового лица к вошедшим и остановившимся взглядом смотрел на расписные болоры потолка.

— Заболел я… — со стоном пожаловался Алимхан.

— Вас предупреждали: ядовитые соки распространились в теле, — заговорил нарочито резко Бадма. — Вы не соблюдаете предписанной диеты. Смотрите, у вас раздулись щеки и губы, они вот-вот загниют! Это заболевание — «банлык». Следствие кровоизлияний под кожу. Отсюда опухоль тела.

— Заболел!.. Заболел!.. — тосковал Алимхан.

— Ослушавшийся погибнет! — не присаживаясь, протянул Сахиб Джелял так грозно, что испуганно скосившему глаза Алимхану он показался ангелом Джебраилом. Высоченный, во всем черном, с белой чалмой под потолком, с горящими глазами, со своей внушающей трепет бородой Сахиб Джелял вызывал предчувствие неотвратимой беды, а тут еще такие слова…

— Что, что? Ох, друг Джелял, что хочешь сказать? Угрожаешь… дерзишь, страшно… не уважаешь…

— Пророки не разделяли сыновей человеческих на людей и… эмиров. Все равны, все смертны! Дерзость в советах государям дороже мудрости, — звучал голос Сахиба Джеляла. — Говорил нам доктор Бадма: «Наступило время сидеть и не шевелиться, предаваться благочестивым занятиям, отказаться от суеты наслаждений».

— Я болен… нуждаюсь в лекарствах… Кричишь на меня, как… на… на…

Он не мог подобрать слово и всхлипнул… Вкрадчиво заговорил Бадма:

— Наш друг Сахиб Джелял прав. Пока мы отсутствовали, в вашем здоровье произошли нежелательные перемены. Вы забыли диету, и всего более вас истощили посещения эндеруна.

— Я болен… Лечение… необходимо отличное… Золото внутрь… Золото в мазях… Золото, чудодейственные лекарства… Назидания оставьте себе…

Алимхан капризничал, раздражался все больше.

— Лег-со! Пора поразмыслить о бренности жизненного существования, — задумчиво произнес Бадма и по-тибетски сложил руки на груди.

— Что?.. Что?..

Эмир сразу обессилел. Он давно уже подозревал — надвигается неизбежное, понимал, что болен и болел тяжело. Но и в болезнях он выделял себя из простых смертных. «Прикажу, — думал он, — и врачи исцелят мой совершенный организм». Лечиться он принимался уже не раз, обращался к мировым знаменитостям. Однако при малейшем облегчении забрасывал лекарства, нарушал диету, запреты. Всё чаще он не находил радости в привычных наслаждениях. Теперь даже курение индийского самого высокосортного гашиша не доставляло ему удовольствия, а лишь истощало его силы.