— Что ты говоришь, Резван? — мрачно надвинулся Сахиб Джелял. Правду говорят: женщина свяжет мужчину в три узла, а на своем поставит.

Потом Сахиб Джелял всегда стыдился своего поступка, но сейчас вопреки воспитанию, вопреки своим обычаям он схватил Резван за запястье и попытался высвободить пергамент.

— Больно!

И она вцепилась зубами в его руку, коричневую от загара и горных ветров.

От неожиданности Сахиб Джелял выпустил запястье. «Так одного мгновения достаточно, чтобы решилась судьба народов», — сказал он позже.

А молодая женщина в сверкании, звоне и сиянии ожерелий уже стояла в дверях.

— На колени, рабы! Вот она, царица гор. Это — я.

Ликуя, Резван потрясла грамотой с подвешенными на шнурках восковыми печатями. Тут же она подняла второй пергамент с такими же печатями.

— А что я, хуже госпожи Бош-хатын? Пусть подохнет крыса теперь. Пусть ползает жирная на четвереньках и лижет пыль моих следов. Я наследница моего птенчика. Наследница земель, стад, золота. Наследница? Богатая я!

Дверь скрипнула на ржавых петлях, и шуршащая шелками, бренчащая серебром и золотом ожерелий, сияющая бездонными глазами воинственная бадахшанка исчезла, заставив трех мужчин «раскрыть рот изумления». «Всесильна власть сластолюбия и мелких страстишек».

В рассуждениях Бадмы сказывалось влияние Тибета с его монотонным жизненным укладом, тягучей философией, пренебрежением к земному, с отрешением от земных радостей и в первую очередь от женской любви. Женщина — нечистое, ничтожное, грязное существо, бесправное во всем. Она лишь служанка и утеха мужчине, но никак не может влиять на его поступки.

— Ласки женщины для вас яд змеи, — сказал Бадма вслух, глядя с отвращением на посиневшее лицо Алимхана. — Напомню вам: вы болеете глазами от женщин, вы слишком много созерцали женскую плоть. И в Тибете, и в Китае, и в аравийских странах знают, что может произойти от такой привычки.

— Нет! Нет! — вдруг оживился Алимхан. Вопль его заставил Сахиба Джелала вздрогнуть. Так был неправдоподобен переход от полной расслабленности и бессилия к бурным проявлениям чувств. Эмир подпрыгивал на груде одеял. Лицо его угрожающе потемнело. — О, нет, нет!.. Только не это…

— Вот видите, вы нарушаете предписание величайших медиков Запада и Востока, — хладнокровно проговорил Бадма. — Успокойтесь. Вам нельзя возбуждаться.

— Тысяча червонцев!.. Только вылечи меня, ты, тибетский колдун… Лечи!.. Засыплю выше головы золотом… Лечи! Не жалей лекарств… Золото… мира… Я…

— У власти золота тоже есть предел… Золото бессильно там, где бессильна медицина. Иначе все богачи жили бы вечно…