Всё чаще его лица касалось дыхание могилы. По ночам он лежал в забытьи, сон не шел к нему, мысль рвалась, сердце пухло, не умещалось в груди. Он выдумывал дела, занятия, развлечения. И они не вызывали в нем интереса. Всё чаще из ночи в ночь душил кошмар. Один и тот же.

Из тьмы смотрит глаз… вырванный глаз… тот… Кошмар вызывал слабость… Еще в молодости он слышал: когда ты окажешься слабым с женщиной, тебе — смерть.

Кто говорит о слабости? Слова молоточком отдаются в мозгу.

Говорил темноликий Бадма, придворный врач. Слово Бадмы — веское слово.

Эмиру делается всё хуже. Он мечется на одеялах. Все внутренности ему сводит судорога.

— Разврат, гашиш и похлебка из целого барана ведут по крутой тропе в могилу. Медицинских целительных снадобий ваша натура не принимает, — говорит деревянным тоном Бадма. Но сколько угрозы в его словах. — Предупреждаю и еще раз предупреждаю. И золото бессильно.

— Одно слово… Есть надежда?.. Спасайте… У меня целое государство… казна… — лепечет Алимхан и сам пугается. Голосок у него тихий, писклявый.

«Что со мной сделала вертушка, девчонка из Бадахшана… она умеет показать красоту своего тела. Придется отпустить ее. Отослать ее, что ли. Наградить и отослать в Бадахшан, к себе».

Он не замечал, что временами впадает в бред.

— Ханы мангыты… на смертном одре повелели верным слугам… стада угнать в пустыню. Пусть подыхают… Никому не достанутся… Начальник Дверей, сюда! Эй ты, уничтожь стада… ни одной овцы чтобы не досталось Бош-хатын! Не посмеет черная карга смеяться надо мной. Я повелитель… Я эмир, буду сидеть в раю, любоваться своими барашками… На-ка, выкуси!

Бадма покачал головой:

— Начнем лечиться, ваше высочество… Одно скажу: вас не ждет после смерти перевоплощение в чистый образ «чатисимари», и с вами не произойдет никогда двадцать одно перерождение в различных формах существования. Для этого надлежит сначала познать истину…

Но эмир понял странные слова тибетского доктора по-своему и оживился:

— Двадцать одно… Вот как?.. Прочитай, доктор… двадцать одно заклинание над бараньими побелевшими костями… Двадцать одну жизнь дадут… Если надо быть язычником, чтоб была загробная жизнь, согласен.

Лицо Бадмы ничего не отразило. Он лишь взглянул на Сахиба Джеляла.

— Постичь истину? О, для этого надлежит пройти искусы! Вашего здоровья не хватит… Начнем же лечение.

Снова скрипнула дверь, тоскливо, нудно. В михманхану прыгнула по-кошачьи — трудно подобрать другое слово — молоденькая женщина, похожая на девочку. Длинные косы-змеи небрежно струились меж блесток ожерелий на груди. Волосы венчала сказочная диадема… Вообще женщина походила во всем на пери из сказки, если бы не грубоватость черт вообще-то приятного и даже красивого лица.