Раздался ее проникновенный хрипловатый голос:

— Вороны! Воронье собирается на падаль.

— А-а! Резван, — сухо сказал Бадма. — Вот и причина болезни вашей, господин эмир. Тебе, Резван, сюда нельзя.

Глаза бадахшанки потемнели от злобы. «У нее во взгляде сила, — мысленно усмехнулся доктор, — жуть берет, когда она смотрит. Алимхана она взяла не красотой, а змеиным взглядом».

Звеня ожерельями, Резван метнулась к ложу и тонкими, в кольцах, пальчиками повернула за бороду голову эмира лицом к себе.

— Жив? — И в ее голосе зазвучала хрипотца, пробуждающая в человеке низменные инстинкты. Резван усмехнулась. — Неужто мой птенчик распорядился насчет савана? Рановато! Говорила я тебе — меньше прыти! Вот до чего допрыгался.

Она небрежно похлопывала ладонями по одутловатым щекам Алимхана и щекотала ему жирные складки шеи.

Произошло чудо. Больной вдруг сел на ложе и, не обращая ни на кого внимания, обнял тонкую талию наложницы. Он всхлипывал и бормотал:

— Моя бесценная! Моя сладенькая!

Змеиным движением Резван высвободилась из объятий и отстранилась.

— Где бумажки? — спросила она строго. — Ты подписал бумажки?

— Да, моя сладенькая… — Он всё тянулся к ней.

— Довольно на сегодня! Бумаги! Дай бумаги!

— Бесценная! — ныл Алимхан, покачиваясь на постели всем своим обрюзгшим телом. Рот его перекосился, с оттопыренной губы тянулась слюна.

Тогда вмешался Бадма.

— Уходи, Резван!

— Молчи, ворон! Я здесь по праву постели. — И она показала Бадме язык. Повернувшись к эмиру, прильнула к нему всем телом и простонала, словно в приступе страсти:

— Где, птенчик мой?

С визгом торжества Резван вытащила из-под подушки листки пергаментной бумаги, небрежно опрокинула Алимхана на одеяло и вскочила. Она поднесла бумаги к глазам, а затем с неподражаемой грацией подсунула к носу Бадмы.

— Нате, смотрите! Вот подписи моего цыпленочка, вот малая печать, вот большая печать государства! Вот тут и тут!