— Эй ты, бездельник!

Из-за спин вьючных ослов вынырнула малиновая чалма:

— Что угодно?

— Вставай! Поехали!

— Ох, господин! Ночь, господин! Мои ишаки, господин, не видят, куда и копыта ставить.

— Вставай! Тебе золотом плачено!

Пир Карам-шах поднялся и пошел из-под гранитного навеса. Кривой курбаши, озираясь, тяжело припадая на ноги, побрел за ним.

— Смотрите на него! Вот он — делатель королей! — гаерничал Молиар. — Где твой арабский конь, повелитель мира? Или у него отросли ослиные уши?

Пир Карам-шах уже стоял на тропинке в вихре снега.

— Иди, иди! — задиристо выкрикивал Молиар. — Тут рядом за скалой кладбище. Залезай в могилу. Проходящие и проезжие поприветствуют тебя, мертвеца.

Не отозвавшись, Пир Карам-шах исчез, тенью растворившись в метели. Кривой пятился спиной к выходу, держа на изготовку винчестер. Горец в малиновой чалме, охая и ворча, погнал своих ослов наружу.

— Боже правый, — бормотал Молиар, — теперь мы на виду. От них можно всего ждать. Спрячься, доченька, — тянул он Монику с камня в глубь пещеры. Он заметался. То он бежал к костру, то бросался навстречу ослепительно вспыхивающим в отсветах костра снежным хлопьям.

— Куда вы? — проговорил лениво Сахиб Джелял. — Они ушли. Совсем ушли, сбежали. С них хватит. Сейчас Пир Карам-шах сделает всё, чтобы живым добраться до Фаизабада, спасти свою шкуру… За ним увязался Кривой. Но и он никому уже не нужен.

Доктор принялся хлопотать у очага. Сахиб Джелял прикрыл веки и, по-видимому, задремал. Один Молиар всё еще метался по пещере. Его обрюзгшее лицо исказилось, налилось решимостью, упорством. Щеки, подбородок подергивались.

— Хватит, говорите вы? Почему хватит? Сколько зла сделали мерзавцы! Боже правый! И такое зло причинили моей девочке. И так просто — помахали ручкой и пошли! Оревуар! Ну, нет! Боже правый! Упустить такой шанс!

Молиар снова побежал и остановился, когда буран швырнул ему в лицо целую охапку снега.

Задыхаясь, отплевываясь, протирая глаза, он вернулся и остановился перед Моникой.

— Доченька, — вырвалось у него рыдание из груди. — Боже правый, наконец надо сказать… я скажу… я сказал бы… Не могу. Но… растет на солончаке трава, на горькой земле — соленая горькая трава, вся в колючках, жестких, ядовитых! Не выкидывай ее, доченька! И на сухих, морщинистых стеблях, ужасных на вид, вдруг расцветают дивные цветы. С благородным ароматом. Я хочу сказать… Не могу… Поймешь потом, позже. Когда позже? Не знаю…

Он склонился в поклоне перед девушкой и со странным, полным боли вскриком убежал. Но тут же свет костра выхватил из мглы его подергивающееся лицо.