Виталий снова посмотрел назад, туда, откуда они пришли. Воздух заполнили густые потоки снега, и всё вокруг закрутилось белым водоворотом. Видимость падала на глазах, очертания склона размывались, тонули в белом тумане.

– Снег затянет всё через полчаса. Если мы не найдём его до темноты… – он не договорил, сжал губы.

Павел выпрямился.

– Мы идём дальше. Смотри в оба. Он должен быть рядом.

Они медленно спускались по склону, стараясь не скользить. Ветер бил в лица, вырывал изо рта каждое слово. Дневной свет быстро тускнел, превращаясь в серый сумрак, и небо опускало на землю тяжелую завесу. Камни вокруг чернели, острые ребра выделялись из снега, а тени сгущались в их расщелинах. Ещё немного и темнота сомкнётся окончательно, оставив их наедине с вьюгой.

– Артём! – снова закричал Павел, но голос уже срывался, глох в завываниях.

Он крикнул ещё раз и понял, что дальше нет ничего, только пустота вокруг, где звук мгновенно пропадает.

«Господи, только бы был жив…Давай же, Артём, отзовись», —мелькнуло у него и эта мысль обожгла сильнее ветра.

Марина всегда говорила, что самое страшное – это тишина. Когда он пропадал без связи, и целые сутки она не знала, жив он или нет. Когда телефоны молчали, и оставалось только ждать, перебирая в голове все возможные исходы.

Павел знал, как она металась в такие дни, представлял слишком отчётливо. Как ходит по квартире, не находит себе места, греет чай и забывает о нём. Смотрит в окно, не спит, ловит каждый звук в подъезде.

Он считал Марину, пожалуй, лучшей женщиной в мире.

Она его любила.

И именно это не давало покоя. Он тоже ее любил, но чувствовал, что не даёт ей того, что она действительно хочет: тепла, присутствия и самой обычной стабильности. Он не был рядом, когда ей это было нужно. Он знал, что недостоин её любви, как будто живёт на её терпении в долг.

И вот он снова здесь. Снег, ветер, и эта чёртова тишина. Только бы Артём был жив. Он сжал варежку в кулак и застыл на несколько секунд, пока пальцы не заныли от напряжения. Сколько так ещё можно? Он больше не хотел брать на себя чужие жизни, его плечи давно надломлены этим грузом. Артём совсем зеленый мальчишка, и если с ним что-то случится, Павел не простит себе никогда. Зачем он вообще согласился взять его с собой?

Пора остановиться. Марина права. Человек не может жить в двух мирах. Он давно думал уйти в лес, в дом деда, где для него всё просто. Он как-то озвучил это Марине за ужином:

– Ты бы поехала со мной?

Марина подняла растерянные глаза от тарелки. Ложка застыла в руке, она отпустила край салфетки, отодвинула тарелку чуть в сторону и устремила взгляд на окно.

– Но моя жизнь тут, в Москве,– прошептала она. – Я не смогу в лесу, Паш.

Он и сам это знал. Они из разных миров, и в её мире он медленно гаснет.

Пора сделать выбор, пока не стало поздно. Если уже не поздно…

Он подошёл к краю небольшого перегиба в рельефе. Там снег был особенно рыхлый, с мелкими провалами, которые ветром почти замело.

– Артём! – снова крикнул он, уже в отчаянии.

Глава 13

Сначала была только боль.

Яркая, режущая боль, срывающая дыхание и не дававшая собрать мысли в кучу. Артём даже не успел понять, как упал, всё произошло в одно мгновение: хруст, резкий рывок в теле, и он оказался где-то внизу, в темноте, придавленный собственным телом. Левую ногу прожгло насквозь, и он вскрикнул, зажимая рот зубами, чтобы не заорать снова.

Он даже не сразу понял, что остался жив. Не сразу понял, что лежит один. Сейчас ночь? Или день? Неясно. Только этот мёрзлый склон, этот запах земли и льда, этот проклятый холод, пробирающий в каждую клетку тела, даже под курткой.

Артём вслепую шарил по земле, продирая пальцами твёрдый снег и осколки льда, пока не нащупал холодный, шершавый пластик. Рация. Удивительно, но она была цела, только антенна погнута. Дрожащими пальцами он нажимал все кнопки подряд, кричал, но ответа не было. Артём выдохнул и зажал глаза рукой. Возможно, сигнал не проходил. Возможно, она всё таки поломалась или они просто не слышат его вызовы. Или… их уже нет.

Ему вдруг стало по-настоящему страшно. Артём зажмурился. «Не думай. Не смей думать об этом». Иногда паника нарастала и Артём начинал тяжело дышать, сердце билось где-то в горле, и казалось, что воздуха не хватает, что стены оврага сдвигаются, сжимаются и нависают. Он дышал мелко, стараясь сохранять сознание. Считал про себя, сначала до десяти, потом до ста, потом до пятисот. Потом начинал сначала.

Он как-то смотрел передачу про скалолаза, который застрял на склоне. Тогда это казалось историей точно не из его жизни. Он сидел на диване с чаем и не мог представить, что когда-нибудь окажется в похожем аду. Помнил, как тот мужчина говорил, что его спас счёт, повторяющиеся числа или цепляние за ритм, чтобы мозг не рухнул в панике. А еще дыхание. Медленно вдохнуть, медленно выдохнуть, нужно заставлять лёгкие работать. Артём попробовал. Воздух был ледяной и обжигал горло, но в голове на миг стало чуть яснее.

«Вдох… выдох… вдох… выдох…» – он повторял почти беззвучно, боясь потерять этот ритм. Иногда счёт сбивался, мысли мгновенно разлетались и животный страх наполнял его сознание, но он начинал снова. Только бы не раствориться в этой темноте, только бы удержаться. Артем вдруг поймал себя на том, что где-то далеко он слышит совсем глухой стон ветра. Значит, наверху ещё есть мир. Значит, не всё кончено.

Он попытался пошевелить ногой, но боль ударила так резко, что перед глазами вспыхнули белые круги, казалось кости скручивает ледяной жгут. Артём зашипел, вцепился в снег пальцами и замер, не смея пошевелиться.

«Только не потерять сознание», – прошептал он сам себе, чувствуя, как губы сводит от холода. Он уткнулся лицом в рукавицу, снова начал считать. Один… два… три… мир сужался до этих цифр, до ритмичного дыхания и пульсирующей боли в ноге.

Отец был прав. Он действительно ничего из себя не представляет. Отец никогда не кричал, не упрекал прямо, он просто молчал с таким видом, будто уже знал: сын снова всё испортит. И это молчание било сильнее любых слов. Артём всегда чувствовал себя маленьким рядом с ним, не таким, как нужно. Он не стал тем, кем отец хотел его видеть.

Он вспомнил, как в седьмом классе принёс грамоту за участие в конкурсе по графическому дизайну. Весь вечер рисовал на стареньком компьютере в школьном кабинете, гордился тем, что получилось, и надеялся, что отец тоже обрадуется.

Отец посмотрел на грамоту, пожал плечами и бросил:

– Баловство. Компьютеры – это не работа. Мужик должен уметь делать что-то руками.

Потом ушёл в гараж, даже не взяв листок. Артём тогда долго сидел на крыльце, держа эту грамоту на коленях. Всё ждал, может, выйдет, скажет что-нибудь. Не вышел.

Всё, что он делал, это было жалкой попыткой заслужить взгляд без тени разочарования.

«Но теперь уже всё равно,» – подумал Артём, сжав кулаки.

Смешно, но даже здесь, в этой ледяной яме, в непроглядной темноте, он всё ещё смотрит на себя глазами отца, всё ещё ждёт одобрения, которого не будет. Никогда.

И вдруг стало легче…Как будто он обрубил верёвку, которая тянулась за ним всю жизнь; отец остался там, в своём гараже, а он здесь. Один, со своей болью, своим дыханием и своим выбором.

Жизнь больше не принадлежала отцу, не зависела от его взгляда. Она была только его. И даже если она оборвётся этой ночью, это будет его ночь. Его ошибка или его спасение.

Артём глубоко вдохнул, воздух был всё такой же ледяной, но теперь он принимал его как-то иначе, наверное, как доказательство того, что он еще жив.

Иногда ему казалось, что наверху кто-то ходит или кричит. Или просто ветер играет с его надеждой. Он звал, когда мог, но голос его не слушался, просто выходил с хрипом. Он даже не знал, слышно ли его.

Артем подумал об Ирине. Представлял, как она сидит в палатке, не зная, что с ним. Или уже знает. Или… нет. Стоп. Не туда. Он заставлял себя вспоминать маршрут, схемы бурения, список оборудования, просто, чтобы не провалиться опять в страх. Сколько прошло времени он не знал. Всё тело стыло, нога горела болью, а пальцев на руках и ногах он уже не чувствовал. Хотелось закрыть глаза и уснуть, просто отдохнуть.

И когда вдруг сверху, сквозь вой ветра, донёсся настоящий, знакомый голос, Артём заплакал. Он позволил слезам течь, не открывая глаз, потому что понял: он дождался. Слёзы жгли обмороженные щеки и потрескавшиеся губы, но он не мог остановиться. В этих рыданиях смешались облегчение, усталость и благодарность за то, что его нашли. Он горько плакал и в то же время клялся себе, что больше никогда не позволит никому распоряжаться его судьбой. Его жизнь – только его жизнь, и никто, даже отец, больше не властен над ним. Он шептал это про себя сквозь слёзы, стискивая зубы, и всё равно продолжал плакать, пока голос сверху снова не позвал его по имени.

Павел внезапно замер и вскинул руку. Ветер на миг стих, и в этом хрупком безмолвии что-то донеслось до него, еле различимое. Донеслось издалека, будто из-под земли, но ему точно не послышалось. Это было похоже на голос, он был глухой и сбивчивый, словно кто-то бормотал из подвала.

– Слева! – Павел резко повернулся. – Он где-то тут!

Не дожидаясь ответа, он бросился вперёд, почти вслепую лавируя между сугробами. За ним кинулись Виталий и Дмитрий. Снег был зыбкий, надувной, они будто бежали по болоту. Где-то в глубине тундры всё ещё потрескивало и Виталий, отстав на шаг, не сводил глаз с фланга. Он напряжённо вглядывался в снежную мглу, сердце быстро стучало. Казалось, вот-вот где-то сбоку раскроется ещё одна трещина, такая же, как та, что поглотила весь их лагерь. Виталий не мог избавиться от этого ощущения, от страха, пронзившего его. Он шел, напрягая зрение, ему казалось от его взгляда зависела безопасность всей группы.