– Сюда! – вдруг крикнул Дмитрий.

Он стоял у края покатого оврага, где свежая осыпь снега обнажила мерзлую землю. Склон был размытый, нестабильный и было видно, что, что-то рухнуло совсем недавно. Там валялись знакомые им обломки: алюминиевые жерди, изогнутый каркас от штатива, обрывок страховочного троса. Под завалом донёсся едва различимый стон.

– Он здесь! – Дмитрий опустился на колени, посветил фонарём. В глубине промоины еле угадывались очертания Артёма, придавленного снегом и обломками.

– Артём, слышишь?! – крикнул он, перегнувшись через край.

– Слышу! Я тут! – донеслось снизу, слабым, хриплым голосом. – Я жив… нога…

– Он живой! – выдохнул Дмитрий.

– Надо вытаскивать, – сказал Павел. – Срочно.

Они развернули старый, но надёжный альпинистский шнур, который притащил Виталий. Обвязали за массивный камень, частично вмерзший в грунт. Дмитрий, как самый опытный в спуске, первым закрепил карабин, проверил узлы.

– Держите мёртво и ни шагу. Если почувствуете натяжение, то сразу фиксируйте, – скомандовал он и начал медленно спускаться в провал.

Павел и Виталий встали на страховку. Верёвка скользила сквозь рукавицы. Руки стыли, но пальцы сжимали канат намертво. Дмитрий уходил всё глубже, сначала свет фонаря выхватывал его фигуру, потом только огонёк на каске. Наконец он достиг Артёма. Несколько минут внизу слышался лишь отрывистый разговор, затем команда:

– Тащите медленно. У него открытый перелом. Я зафиксировал ногу, но нельзя дёргать.

С помощью страховочной системы они вытягивали Артёма почти сорок минут, каждый метр был мукой, для него и для них. Он стонал сквозь сжатые зубы, но не кричал. Дмитрий поднимался рядом, одной рукой поддерживая пострадавшую ногу, второй держась за стенку расщелины.

Наконец оба были наверху. Артём лежал на боку, его лицо было серое, губы синие, лоб рассечён и в крови, под глазами легли глубокие тени. Ногу стянули ремнями, чтобы хоть как-то закрепить.

– Всё… всё нормально… – прошептал он. – Спасибо, парни…

– Тише, – сказал Павел. – Держись.

Павел и Виталий взяли его под руки, аккуратно донесли до аварийной палатки.

Артёма осторожно усадили, он тяжело дышал и пытался помогать, насколько позволяли силы, всё его тело дрожало – не столько от холода, сколько от пережитого шока. Движения были неловкими и медленными, когда он пытался стянуть варежки с онемевших пальцев, а взгляд упирался в одну точку, не мигая и не замечая ничего вокруг.

Ирина разложила спальник, подложила под ноги рюкзак и укутала его плащами.

– Повезло, – пробормотал Виталий, садясь рядом. – Мог ведь насмерть.

Дмитрий молча кивнул. Он всё ещё чувствовал вес каната в руках.

– Мы рядом, – нежно сказала Ирина, ощущая невероятное облегчение – Всё, теперь ты в безопасности.

Артём не ответил, только медленно кивнул, и по щеке его скользнула тяжёлая слеза. Он сжал её руку, ощущая момент расслабления и радость от того, что она рядом. Ирина ответила тем же, крепче обхватив его ладонь, подтверждая, что не отпустит.

Павел медленно повернул шею, разминая затёкшие мышцы, и глухо заговорил:

– Криокарст или термокарст, – тихо сказал он, больше себе, чем остальным. – Под нами была полость в вечной мерзлоте. Лёд начал таять, может, из-за тепла от техники… Или просто время пришло. В один момент всё сложилось, и земля провалилась.Глубоко. Слишком. Всё, что там было уже не достать. Если начнём копать, уйдём туда же. Это могильник.

Дмитрий кивнул, не глядя. Он сидел, натянув капюшон, держал в руках единственный фонарь и время от времени светил на Артёма.

– У нас ничего нет, – сказал Виталий. – Ни еды, ни тепла, ни связи.

– Ир, твой планшет? – спросил Павел, шевельнув затёкшими пальцами.

– Там нет связи, – коротко ответила она. – Да и заряд почти на нуле.

Внутри палатки было сыро и душно от дыхания, но холод пробирал до костей. Они сидели сжавшись, уставшие и продрогшие. Артём почти не двигался, лишь изредка слабо стонал, укутанный в спальник.

– Надо идти к Буранам и ехать назад, в зимовочный домик, – глухо сказал Виталий.

– Мы без GPS, – возразил Павел. – В ночь мы его не найдём. И Артём не сможет идти. У него перелом.

– Но у нас нет выбора, – процедил Виталий. – Если останемся тут, замёрзнем. Мы просто тут погибнем.

– Надо ждать помощь, – с трудом выговорил Павел. – Мы утром связывались с базой. Передали координаты.

– Нет, – вдруг перебил его Дмитрий. – Не передали. Я пробовал. Много раз. Связь так и не прошла. Я думал… вечером передам, когда ближе подойдём к точке бурения.

Все замерли.

– Мы ведь прошли больше трёх километров… – прошептала Ирина.

Тут голос подал Артём, хриплый и едва слышный, звучавший как из другого мира.

– Я… я думал, это не важно… Но… вчера… я отправил координаты с точки на километр дальше стоянки… В противоположную сторону… от нашего маршрута…

Он снова застонал и замолчал. Павел вцепился в голову руками.

– Это четыре километра от последнего переданного сигнала, – пробормотал он. – Если утром база не получила координаты, они уже думают, что с нами что-то не так… Вечерний сигнал тоже не дойдёт…

Дмитрий глубоко вдохнул и заговорил спокойно и уверенно, почти официальным тоном, будто читал инструкцию из методички МЧС:

– Если мы утром не вышли на связь, а координаты, которые Артём отправил, не соответствуют маршруту, на базе это уже заметили. По регламенту: две пропущенные точки это сигнал тревоги. Если к вечеру нет подтверждения, нас ставят на контроль.

Он посмотрел на Павла:

– Завтра утром, скорее всего, поднимут вертолёт. Они начнут с того места, откуда пришёл сигнал. Проверят маршрут. Если повезёт заметят следы, тент, что-то.

– Утром… – с ужасом прошептала Ирина. – Но сейчас минус сорок. Нам не дожить до утра.

Она подняла глаза на Павла.

– И ещё… ночью должна начаться сильная метель.

Он посмотрел на остальных. Уставшие, испуганные лица.

Глава 14

Кирилл зевнул и потянулся в кровати.

Вставать с теплой постели не хотелось, за окном мороз разыгрался не на шутку, а он никак не может привыкнуть к местным зимам. Вот уже семь лет, как он уехал из Самары, можно сказать спрятался в этой дыре.

Кирилл дернул головой, стараясь отогнать мысли и воспоминания.

– Чёрт, как же холодно. – Он поёжился, нащупал тапки и протянул руку к батарее.

Конечно, она едва греет, металл был тёплым лишь слегка. Дед Савелий, живущий на первом этаже, обещал заглянуть и проверить стояк, но так и не появился— видать, снова ушёл в запой, к нему приехал брат с Тамбова, а это уже уважительная причина. Вчера Кирилл видел их на лестнице, они столкнулись у самого выхода, дед Савелий радостно похлопал брата по плечу и представил его Кириллу. Несмотря на разницу в возрасте, они оказались удивительно похожи: одинаковые широкие плечи, резкие глаза и эта привычка сутулиться чуть вперёд.

Кирилл накинул одеяло и заставил себя подняться, пол в квартире был ледяной, старые деревянные доски промерзали насквозь. Он прошёл на кухню, мимо облупленного шкафа и тусклого зеркала в коридоре. В квартире было немного мебели: диван с продавленной серединой, стол, заваленный бумагами, и табурет, который скрипел под весом. Обои в комнате пожелтели, кое-где отклеились по краям, но Кирилл давно перестал на это обращать внимание. Всё, что ему нужно – это тишина и возможность закрыться от всего мира.

На кухне он включил чайник и, пока тот шумел, прошёл в ванную. Зеркало запотело от собственного дыхания, а плитка холодила ступни даже через тапки. Он умывался ледяной водой, горячую в Воркуте часто отключали без предупреждения. Вода бодрила, отгоняла остатки сна. Кирилл посмотрел в зеркало. Слегка заросший, с сединой на висках, с потемневшими глазами. Он сам себе казался чужим в этом городе. Но в Воркуте было спокойней голове.

Воркута…

Город, в котором жизнь будто замирает. Снег здесь не тает, он ложится в октябре и остаётся до весны. Ветер не стихает почти никогда, выдувая улицы до костей. Пустые пятиэтажки, заколоченные окна и ржавые остановки, где-то дымят котельные, где-то собаки воют по ночам. Но здесь нет суеты, нет прошлого, которое догоняет. Только работа, снег и тишина.

Он привык. Почти. Он убеждал себя, что заслужил это. Что так надо. Иногда ему казалось, что он живёт не в городе, а на краю большого забытого мира, где дни тянутся, как застывшая смола.

Спасали только закаты. Безумные, нечеловеческие, огненные, как пламя, разлитое по снегу. Кирилл таких раньше не видел. Небо будто вспыхивало в последний раз перед ночью.

А ещё северное сияние. Иногда оно появлялось внезапно, как дыхание другого мира, холодное, живое, переливчатое. За семь лет Кирилл так и не привык к этому зрелищу.

Каждый раз замирал, пока щёки немели от мороза, и смотрел, как зелёные и фиолетовые ленты танцуют в небе. И каждый раз внутри становилось немного тише. Эти редкие, странные моменты тоже спасали.

А главное – здесь никто не лез в душу. Люди в Воркуте были замкнутыми, как и сам город: суровые, молчаливые, никто не задавал лишних вопросов. Тут не нужно было объяснять, почему ты не пьёшь за столом или почему не смеёшься, когда «надо». Эта молчаливая сдержанность была для него своего рода утешением.

Когда он только приехал, первый год почти ни с кем не разговаривал. Держался особняком и никого не подпускал. Как-то на дежурстве, начальник, слегка прищурившись, сказал ему: