– Не переживай. У нас не спросят, почему ты молчишь. Здесь уважают молчание.

И Кирилл это запомнил. Тогда эти слова прозвучали как разрешение быть таким, какой он есть. И он остался.

Но несмотря на внешнюю холодность, в тяжёлой ситуации местные умели поддержать. Особенно в условиях ЧС или беды срабатывает северная солидарность. Эти суровые люди не обнимали, и не утешали словами, но могли вытащить из-под завала, поделиться последним пайком или молча отдать свою сухую куртку.

И в этом было больше человеческого, чем во всех разговорах, что он слышал до Воркуты.

Раздался резкой звонок телефона, Кирилл сморщился.

– Ну нееет… – пробормотал он, себе под нос.

У него законный выходной, он отработал две смены подряд, подменяя напарника. Вызов был сложный, поступил ближе к вечеру. Метель налетела резко, накрыла перевал и гнала дальше к северу, оставив на узкой ледяной дороге застрявший автобус с вахтовиками.

Они еле добрались. Радиосвязь барахлила, кабину трясло на каждом ухабе, ехали на старой “вахтовке”, пробираясь сквозь белую стену, гадая, где кончается дорога и начинается обрыв.

– Ни хрена не видно, – хмуро ворчал Кирилл, щурясь в мутное стекло.

Он протёр ладонью окно и едва заметно дёрнул плечом – привычное движение, оставшееся в нём, как печать прошлого. Нашли автобус уже ближе к ночи, чуть заметный силуэт, наполовину занесённый снегом, стоявший поперёк узкой ледяной колеи.

– Тихо, мы свои! – Кирилл постучал по железу, дёрнул плечом и рывком открыл дверь.

Внутри было душно от людей и холода одновременно, они сидели в полумраке, прижавшись друг к другу. Вытаскивали по одному, по пояс в снегу, со слипшимися от мороза ресницами. Несли их на себе, грели, поили, массировали замёрзшие руки. От усталости ломило спину, плечо дёргалось сильнее обычного, но Кирилл даже не замечал.

Позже, уже в тепле, кто-то из спасённых пожал ему руку и тихо сказал:

– Спасибо, мужики. Если бы не вы… мы бы тут и остались.

Кирилл только кивнул. Он не любил этих слов, главное, что живы. После таких смен ему становилось легче, работать проще, чем думать.

Телефон звонил настойчиво.

Кирилл с досадой вытер руки о полотенце, вернулся в комнату, потянулся к часам на тумбочке: пять утра. Тяжело вздохнув он взял трубку. В трубке послышался знакомый голос диспетчера:

– Кирилл, извини брат, разбудил. Но без тебя никак. Район находится далеко, под Усть-Карой. Серега уже на старте, но без тебя не вылетит.

Он на секунду закрыл глаза, прислонился лбом к косяку. Усть-Кара.

– Дай мне десять минут, – сказал он и положил трубку.

Прошёл на кухню, механически налил кипяток в кружку. Чай был вчерашний, заварка почернела, но Кирилл сделал глоток. Горький, как вся его теперешняя жизнь. Он едва заметно дёрнул плечом, тело первым отозвалось на то, о чём он пока не хотел думать.

Глава 15

Палатка туго сжимала в себе пятерых, маленький остров в безбрежном ледяном море. Полярный мороз упрямо проникал сквозь ткань, заставляя тело дрожать, а мысли метаться в панике. Нос немел так, что казалось, его и нет вовсе, кожа на лице стянулась, как плёнка, и любое движение обжигало, как если бы лицо обдало кипятком. Пар изо рта превращался в белые облачка, которые оседали на стенках их маленького, хрупкого укрытия. Снаружи простиралась безмолвная, бескрайняя тундра, готовая в любой момент накрыть их ледяной метелью, безжалостным ветром и кромешной тьмой. А внутри пятеро людей из последних сил цеплялись за остатки самообладания.

Артём лежал неподвижный, прижав ногу к земле. Открытый перелом был ужасен: кость торчала сквозь разорванную кожу, кровь медленно стекала и тут же замерзала на ледяной земле. Бинтов не было. Ничего не было, что могло им хоть как-то помочь. Всё провалилось в разлом, оставив их наедине с яростной стихией.

Ирина судорожно оглядывалась, глаза метались по палатке в поисках хоть чего-то, что облегчит ситуацию. Она понимала, что нужно перевязать Артёму ногу, иначе он просто не доживёт до помощи.

Оставалась только одежда. Ирина на мгновение зажмурилась, потом сняла перчатки и расстегнула пуховик, при минус сорока это казалось безумием. Под ним несколько слоёв: термобельё, рубашка, и старая хлопковая футболка. Она быстро стянула верхние слои до пояса и сняла футболку, оставаясь в одном тонком хлопковом топе. Мороз вцепился в кожу мгновенно, обжёг плечи и грудь, словно ножами. Мужчины невольно замерли.

– Ира, с ума сошла…– сорвалось у Виталия.

– Я спасаю ему жизнь, – отрезала она, стуча зубами.

Они переглянулись, понимая цену её решимости. Павел коротко кашлянул и отвернулся к брезентовой стенке, его внезапно заинтересовал необычный оттенок ткани, под фонариком она казалась зеленоватой. Дмитрий опустил глаза, молча протянул ей нож, чтобы резать ткань и острожно, стараясь не впустить ветер, вышел из палатки.

Пока пальцы еще подчинялись, Ирина торопливо натянула всё обратно, сбивчиво ловя воздух.

Непослушными руками она разорвала футболку на длинные лоскуты, помогая себе ножом. Ткань оказалась тонкой, хлипкой, почти прозрачной, но сейчас для Артёма это была единственная надежда.

Дмитрий заметил рядом у разлома доску от ящика с торчащими ржавыми гвоздями, облупленную и сглаженную временем до тусклого цвета. Он наклонился, подцепил её пальцами, чувствуя холодную, шероховатую поверхность. Рукавом куртки с усилием смахнул снег и прилипшую грязь, осторожно обломал несколько мелких зазубрин, чтобы доска не ранила ещё сильнее. Онемевшие пальцы работали неловко, но быстро, времени было мало, а боль Артёма отдавалась эхом в голове Дмитрия. Он знал, как это терпеть, стиснув зубы. И ещё он знал, что нельзя терять ни секунды.

Артём вызывал у него искреннюю симпатию, что-то в этом парне сразу его зацепило. Был в нём такой живой огонёк, неугомонный и светлый, как у его старшего сына Кости. Такой же упрямый, по-детски открытый, с ясным взглядом на мир. Косте было всего десять, когда Дмитрий развёлся с женой, и с тех пор они почти не общались. Он ощущал перед ним вину. За расстояние, за годы, которые ушли впустую. Только недавно, когда сын стал взрослым, между ними начала восстанавливаться связь. Артём напоминал ему Костю. Маленького Костю, из далёкого, утерянного времени. Слишком живой для этой холодной и требовательной земли. Дмитрий обещал, что научит Артёма всему, что знает сам. А теперь этот мальчишка лежит в снегу, скривившись от боли, и Дмитрий чувствовал как на плечи опускается тяжесть ответственности.

Он вернулся в палатку, опустился рядом с раненым и аккуратно приложил доску к сломанной ноге, стараясь закрепить её максимально плотно, чтобы она стала надёжной шиной.

Ирина села рядом, прижимая к груди драгоценные лоскуты ткани. Артём стонал сквозь сжатые зубы, лицо побелело, а глаза блуждали. Он пытался держаться, но дрожал всем телом.

– Слышишь меня? – тихо сказала она, опускаясь ближе к нему. – Артём. Смотри на меня.

Он медленно перевёл затуманенный взгляд.

– Я здесь. Мы рядом. Мы сделаем все возможное.

Она осторожно взяла его за руку. Тепло её пальцев почти не ощущалось, но само прикосновение подействовало успокаивающе.

– Сейчас будет больно. Но ты справишься. Ты уже справляешься, – прошептала она, глядя прямо в его глаза. – Потом будет лучше. Чуть-чуть, но лучше.

Он кивнул с трудом. Лицо у него осунулось, глаза утонули в тёмных впадинах, а на лбу застыли неровные следы крови от рассечения.

– А потом ты мне ещё скажешь, что я не умею перевязывать, – она попыталась улыбнуться, но вышло неуверенно. – И я обижусь. Обещаю.

– Держись, Тёмыч, – тихо сказал Дмитрий, фиксируя шину. – Это временно, но лучше, чем ничего.

Артём стиснул зубы, не в силах скрыть боль.

Павел сидел напряженно, оценивая ситуацию, его взгляд был сосредоточен и холоден. Он молча перебирал варианты в голове, стараясь не поддаваться отчаянию. Иногда он тихо что-то бормотал, напоминая самому себе, что нужно держать себя в руках ради остальных. И это помогало, его спокойствие становилось чем-то вроде точки опоры для всей группы.

Виталий, напротив, пытался разрядить обстановку, насколько это было возможно. Несмотря на усталость и холод, он натягивал улыбку и пытался шутить. Он рассказывал истории из прошлых походов, о забавных, а порой и опасных случаях, с которыми сталкивался раньше. В этом ледяном кошмаре, его голос был особенно тёплым, он говорил не торопливо, точно читал сказку на ночь. На секунду прерываясь, он переводил дыхание и сново продолжал, и в эти моменты, палатка казалась чуть менее тесной и зловещей.

– Помните, как в прошлом году я чуть не застрял в болоте? – начинал Виталий, пытаясь отвлечь и себя, и остальных.

– Тогда мне пришлось ползти почти километр, пока ребята меня нашли. Тут главное не сдаваться, даже когда всё кажется безнадёжным.

Он сидел, прижавшись к стенке палатки, руки тряслись не только от холода, внутри него бился тревожный ритм усталости и непривычной слабости. Он знал, что где-то там, его ждет дом под Колычёво, огород, тихие вечера с Леной, запах травяного чая и чувство простого человеческого счастья. Оно казалось таким далёким сейчас, в этой северной пустыне, где каждый вдох был борьбой.

В голове всё снова и снова прокручивался тот вечер. Лена стояла у стола на кухне. На ней вязаный серый свитер до середины бедра, на плечах старенькая, любимая шаль, с пушистыми краями. Он помнил всё до мелочей. И каждый раз возвращаясь мысленно туда, он отмечал в памяти новые детали. Волосы стянуты большой бархатной резинкой в небрежный пучок. Пара прядей выбились и падали на щёки. Лена резала картошку, ритмично стуча ножом по дощечке, и вполголоса напевала песню из старого советского фильма. На плите шкворчал лук, и вкусно пахло жареным и пряным.