Не скоро Кирьян продолжил, утиравший катившиеся из глаз слезы:

– Аверьян, конечно, ярился, приходил, искал свою жену. Грозился Зосима убить за то, что спрятал от него законную супругу. Да ведь не нашел он никого у Зосима. Не нашел! – торжествующе выкрикнул Кирьян.

А после уже совсем равнодушным тоном Кирьян сказал:

– Только не долго ярился да грозился Аверьян. Прибил его кто-то. По весне нашли в лесу обглоданные косточки, только по ремню с пряхой опознали мельника.

Мирошникову не надо было объяснять, кто убил изверга. Все было понятно без слов. А Кирьян продолжал свой страшный рассказ:

– Мы уже все поняли, что Васятка – ну как блаженный, или уж дурачок по-простому. Да что с того! Какой бы Васятка ни был страшный да неумный, а Василиса его любила, растила, да только сама уж больно плоха была после перенесенных побоев.

Зосим и я делали все, чтобы они жили уединенно, да никто их не увидел. Я устроил заросли, чтобы сложно было добраться до дверей в их комнаты, Зосим их всем обеспечивал, еду с кухни носил. Пока хозяева в доме не жили – все было прекрасно. Да и хозяева не сильно мешали. Они вообще здесь не задерживались, потому что удобств мало, прислуги мало – неудобно жить. Поживут несколько дней, да уезжают туда, где веселее и удобнее.

Васятка сильный был физически, как здоровый мужик, мы с Зосимом понять не могли, почему так, ведь ничего не делал, чтобы силушку добыть, как-то сама могутность наросла. Зато ума был слабого, как ребенок малый. Сидел себе все на полу, да палочки стругал, радовался и угукал. Зосима он по-своему любил и очень слушался. Никогда раньше не ходил туда, куда ему не позволялось.

А тут видно хоть очень поздно, но все же мужская пора подоспела, к бабам потянуло. Стал он женщинам показываться, очень они его интересовали. Может все потому так и произошло. Однажды выломал замок и убежал, говорю же – силы был немереной. Пожар-то видно случайно разгорелся. Свечечка упала, вот тебе и пожар.

Кирьян еще помолчал.

– Как он выживал за забором – не представляю. Как умишка хватило прятаться! То, что в деревне шалил, да еду тащил, так ведь есть ему надо было. Раньше все так просто ему доставалось. А то, что умирать пришел к усыпальнице, так он часто туда ходил. Лежал или на плитах, или на могилке матери под березой. Тянуло его туда. Зосим думал, что родная кровь его звала. Там же и батька их с хозяйкой лежит – Викешка-душегуб.

Вы же, барин, знаете эти разговоры, что род вымирал от скорых страшных болезней? Вот мы с Зосимом все думали: то ли Васяткино уродство и слабый умишко были из-за этого, то ли это Аверьян забил его в утробе материнской. О-хо-хо.

Вопросов больше не было. Невероятная судьба деда и внука ужасала и вызывала глубокое сочувствие. Немного отойдя от потрясения от рассказа Кирьяна, Константин спросил:

– Но почему после смерти Викентия Зосим не открылся всем?

Кирьян пожал плечами:

– Что он сказал бы? Что скрывал дочь и внука от хозяина? Что обманывал всех? Вы не знаете, как люди относятся к уродцам? Затравили бы. А Васятка очень нежный душой был. Всяк его смог бы обидеть. Да и Зосим боялся, что кто-то вспомнит старую историю, да до хозяйки дойдет весть, что это отцов ублюдок. Очень уж он боялся, что хозяйка осерчает на нежданного урода-брата.

– Сейчас все равно придется ей рассказать.

– Может и надо. Может и не надо. Жила она да жила себе спокойно. Я ей не буду ничего сам рассказывать. Хотите – расскажите. Ваше дело казенное, чтобы все по правде было. А мне это не нужно.

А потом Кирьян со вздохом спросил:

– Так что, барин? Что мне теперь за это будет, что скрывали столько лет?

– Что будет? – Мирошников удивился, – ничего не будет. Почему думаете, что-то будет?

Кирьян пожал плечами:

– Так мужик всегда не прав. За все должен ответ держать. Не доложил хозяевам – значит, виноват.

– Ничего вам не будет, Кирьян. Но хозяйке все же придется рассказать. Она должна принять решение, как их хоронить.

– Делайте, как знаете, барин, – устало вздохнул Кирьян.

***

После ужина, который собрал за столом обычных обитателей дома, Мирошникова и доктора Шварца, Константин попросил внимания:

– Любовь Викентьевна, Митя, у меня для вас есть чрезвычайная новость. Еще я попрошу к нам присоединиться доктора Шварца. Разговор строго конфиденциальный, где мы могли бы поговорить?

– Пожалуй, в гостиной, – предложила Любовь Викентьевна, удивленная просьбой.

В гостиной, пока все рассаживались вокруг ломберного столика, Константин стоял у окна, пытаясь понять, каким образом начать разговор. Наконец, Любовь Викентьевна проговорила:

– Мы готовы, Константин Павлович. Говорите вашу потрясающую новость.

Мирошников сел в кресло, немного помолчал и сказал:

– Думаю, вы должны знать, Любовь Викентьевна, что до сегодняшнего дня у вас был сводный брат.

Подняв руку, чтобы предупредить возможные вопросы, Константин пересказал удивительную историю, которую ему поведал Кирьян, и попросил доктора Шварца рассказать, какие недуги одолевали несчастного Васятку.

Ему хотелось как можно быстрее рассказать эту новость, не дожидаясь, пока хозяйка дома соберется с мыслями и начнет возражать и говорить, что это бред.

Но его поразили и Любовь Викентьевна, и Митя. Оба они слушали внимательно, не сводя глаз с Мирошникова и Шварца. Первым высказался Митя:

– Мама, мы должны видеть несчастного и надо самим расспросить Кирьяна. И потом похоронить достойно и Зосима, и Василия.

Полные слез глаза Любови Викентьевны остановились на сыне.

– Сынок, как они страдали – и Зосим, и Васятка. А как жалко Василису! Я не хочу осуждать покойного батюшку, но он обрек на тяжкие испытания столько людей! Я слышала еще девушкой, что батюшка имел связи на стороне до женитьбы. Даже слышала, что женщины и их дети на деревне ни с того ни с сего умирают. Шептались, что это кровь Аристовых-Злобиных. А я вообще не понимала, о чем речь, такая дуреха была.

Сколько лет было Васятке, интересно? Если он родился примерно тогда, когда женились мои родители, то… ему тоже около тридцати пяти? Тридцать три? И он тоже может быть жертвой этого жуткого проклятия?

– Кхм, – осторожно перебил ее доктор Шварц, – я его обследовал. У него было много заболеваний, связанных с… травмой головы. К сожалению, если таких людей не лечить, то отказывают орган за органом. Так что, я могу вам назвать несколько органов, которые вели беднягу к сегодняшнему исходу.

– Важно только, что он внезапно скончался, а внешних причин смерти вы не нашли. Никто его не подстрелил и не нанес другого увечья.

Митя поднял опущенную понуро голову и спросил:

– Доктор, а что с Зосимом? Сердце?

– До тех пор, пока я не услышал рассказ Константина Павловича, у меня был один вывод – сердце. Да и просто сильно изношенный организм был. Но в свете услышанного, я могу предположить, на этом свете раньше его держала только необходимость содержать внука.

Глядя на Любовь Викентьевну, которая тихонько вытирала слезы, Константин узнавал и не узнавал ее. Наконец, он решил оставить мать и сына одних, чтобы они вдвоем пережили эту новость, и предложил доктору немного пройтись перед сном. Любовь Викентьевна благодарно кивнула в ответ на эту деликатность.

***

Еще долго в этот вечер в комнате Мирошникова они общались с Рахель и Инной. Ему рассказали все новости, которые получилось вызнать из найденных документов, он пересказал историю про Васятку. В конце концов, решили, что можно уезжать. И не потому, что оставаться было опасно, как думалось еще утром, а потому что все материалы в доме были изучены, а у Мирошникова еще ждали книги, переданные Иваном Сычом.

Когда утром во время завтрака Мирошников объявил об отъезде, расстроена была не только мать, но и сын. Они еще надеялись, что хотя бы девушки снова останутся, но надежды не оправдались. Единственное, на что им удалось уговорить Мирошникова, это поддержать их во время визита в сарай, где лежали Зосим и Васятка. Он понимал, это будет очень эмоциональная сцена, видел, как нервничают мать и сын, поэтому не отказался помочь.

Доктор Шварц уверил Константина, что никто не заметит следов его вчерашней работы по вскрытию. Опасаясь за состояние своей пациентки, он тоже пошел вместе со всеми.

Лицо Васятки было прикрыто все тем же капюшоном балахона, как и обычно, а Зосим лежал с открытым лицом – седой, благообразный старик, столько лет прятавший в себе невыносимую боль.

Совсем незнакомая Константину Любовь Викентьевна, строгая и скорбная, и ее сын, внезапно ставший совсем взрослым, подошли сначала к Зосиму и низко поклонились.

Потом они подошли к фигуре в капюшоне, но оба не рискнули отбросить капюшон. Подошел доктор Шварц и открыл лицо покойного.

Митя и Любовь Викентьевна долго стояли, вглядываясь в незнакомые уродливые черты. Наконец, Любовь Викентьевна прошептала побелевшими от напряжения губами:

– Если бы не уродство, он был бы очень похож на отца. Даже больше, чем ты, Митя. Все очень знакомо, только страшно искалечено.

Потом, обратившись к неподвижному телу, она сказала:

– Прости, Васенька, мы не знали. Это очень больно.

***

Пока девушки собирали свои вещи, Мирошников и доктор Шварц прогуливались по галерее второго этажа. Это была инициатива доктора, он и начал разговор:

– Я очень давно знаю госпожу Аристову-Злобину и очень давно наблюдаю, как ее здоровье ухудшается. Не буду утомлять вас медицинскими терминами, но так реально было. Я ее осматривал перед самым отъездом сюда, в Липки. Конечно, ей был полезен свежий деревенский воздух, но я опасался, что ей может понадобиться медицинская помощь в любую секунду, а рядом в такой глуши не окажется доктора. Когда за мной приехал ее посланец, я боялся, что дело совсем плохо.