Дмитрий со своей стороны не поскупился, выделив от щедрот даже корону. Оказывается, их в царской сокровищнице было аж целых три штуки, и это не считая шапки Мономаха. Нет, о наличии двух я знал точно. Одну, так называемую казанскую шапку Ивана Грозного, мне довелось видеть в казнохранилище, а касаемо второй я лично наблюдал, как ее водружали на голову государю в Архангельском соборе.

Правда, эту корону Дмитрий не дал, равно как и казанскую шапку, ограничившись иной, но тоже красивой, богато украшенной темно-синими сапфирами, густо-зелеными изумрудами, сочно-красными рубинами и алмазами. Каждый камень, изображавший сердцевину цветка, был щедро окружен жемчужными лепестками. А понизу шел орнамент из трав, покрытый яркой, блестящей эмалью.

Блеск!

Теперь патриарх. Вообще-то государь обещал мне самолично заняться согласованием этого вопроса, заверяя, что сумеет уговорить Игнатия в лучшем виде, но, раз время позволяет, отчего бы не составить компанию.

И тут я как в воду глядел. Заупрямился святитель, причем не на шутку. Да и Дмитрий тоже хорош – совсем не с того зашел. Ну кто ж начинает беседу с почти неприкрытого нажима, граничащего с угрозой. Нашел на кого бочку катить! Церковь – это авторитет, и с нею надо вести себя нежно, как с девственницей, которую требуется соблазнить за одну ночь, то есть просчитать все от и до, чтобы не вышло осечки.

– На все твое право, святейший, – смиренно заявил я, вмешавшись в беседу, пока Дмитрий не успел все загубить до конца. – Кто смеет на Руси противиться воле патриарха? Вон даже сам государь и то готов со смирением преклонить перед ним колена, прекрасно понимая, что есть вопросы светские и духовные, и как в светских решающее слово принадлежит непобедимому кесарю, так и в духовных – высшему на Руси иерарху.

Дмитрий, на которого я периодически поглядывал, при этом делая большие глаза, чтоб помалкивал, лишь негодующе сопел, но не вмешивался. Я же продолжал заливаться соловьем, вознося похвалы православной церкви в общем и патриарху в частности. Особо я отметил талант святителя заглянуть глубоко вдаль, его, так сказать, видение отдаленных перспектив, поскольку этот прецедент и впрямь может в будущем не раз аукнуться самым неожиданным образом.

Однако мои дифирамбы должного успеха не принесли. Не обратил патриарх внимания и на мой пассаж о том, что если женщина становится Христовой невестой насильственно, то сравнить такое можно разве что с гаремом, в который нечестивые басурмане загоняют своих рабынь, а это и вовсе ни в какие ворота. Но Игнатий оставался непоколебим – что выросло, то и выросло, и раз обряд свершен, то говорить об этом не стоит.