Он протянул руку и снял с доски белого ферзя.

— Вы скажете, что открытый рынок приведет к всеобщему разорению. Крестьян, мелких предпринимателей, чьи товары не смогут конкурировать с привозными. Рабочих, кто потеряют работу от закрытия фабрик. Но это станет очевидно лишь после, и не всем — счастливцы, кому повезет трудиться на фирмах, скупленных янки и британцами, будут даже довольны. А что по-вашему сейчас ест обыватель? То, что привозят из Штатов! И потребляет тоже, американское — и страстно желает, чтобы костюм, ботинки, шелковые чулки, стоили дешевле! Так будут ли обыватели, едва сводящие свой бюджет, сейчас протестовать против открытого рынка — причем настолько, чтобы идти на баррикады?

С доски исчезают белые кони.

— Промышленники. Знаю, и восхищаюсь, что вы предложили немцам. Вот только во Франции, как я уже сказал, очень многие промышленники, в то же время и финансисты — а их опасения я уже привел. А те, кто не принадлежит к этой категории, не могут работать без денег, а денег нет и никто на эту цель не даст. И у многих деловых людей здесь есть большие сомнения в вашей платежеспособности, чем вы будете расплачиваться за наш экспорт, не в далекой перспективе, а прямо сейчас? И еще одно важное обстоятельство. Уже в прошлом веке наша промышленность уступала немцам и британцам, а потому колонии были для нас панацеей, не только источниками сырья, но и рынками сбыта. Теперь англичане, распоряжаясь там, держат нас за горло — что будет, если они не вернут нам Сенегал, Марокко, Индокитай? К тому же пилюля «открытого рынка» подслащена тем, что формально, и наши товары могут продаваться в Британской Империи и США. И если речь идет например, о предметах роскоши, то наши позиции не столь плохи!

Снимаются белые ладьи.

— Интеллегенция. Да, кому-то может не понравится идея превращения Франции в полуколонию Англии и США. Но стать русской полуколонией, кажется еще страшнее — уж так сложилось, что культурно мы ближе к англосаксам, чем к славянам, несмотря на все споры и войны с господами из-за Пролива. И не надо ссылаться на Германию и Италию сейчас — когда мы захватывали какое-нибудь Марокко, то всегда вводили свой гнет постепенно, не сразу, не так заметно. Никто не уверен, что будет в Германии лет через двадцать — может, тотальная экспроприация с колхозами? Англичане — хотя бы меньшее, привычное, и давно знакомое зло.

Исчезают белые слоны.

— Мы только что пережили самую страшную войну. И люди ничего не хотят больше, чем мира. На любых условиях — это лишь вы, русские, можете драться, когда кажется, что уже все пропало. Мы так не умеем, для нас очень важен «элан», атакующий порыв. Даже мои солдаты ничего не желают больше, чем вернуться наконец к своим домам. Если я призову сейчас к новой войне, никто меня не поймет. Скажу больше — люди готовы растерзать того, кто будет угрожать спокойствию и порядку. Закон об утверждении Президента, и другие, принятые в тиши кабинетов — для обывателя невидимы. А вот беспорядки — нет! В результате, думаю, что если Торезу удастся вывести кого-то на улицы, стрелять в них будут даже не британские солдаты, а батальоны Тассиньи! Ради спокойствия и порядка, без сожаления подавят бунтовщиков, призывающих к войне ради непонятных собственных амбиций. А впрочем, при том, что я сказал, даже Торезу вряд ли удастся поднять всех своих.