Я просидел в приемной пять часов. Не знаю, как и куда старцы ходили в туалет, но никто больше из зала не выходил. В конце концов двери отворились и через них стала вытекать вялая и изможденная элита страны. Ко мне подошел Шелепин, протянул бумажку с телефоном и попросил завтра позвонить с десяти до одиннадцати.

Подошел Пельше:

– Ну, ты и заварил кашу! Там, где ты появляешься, спокойствие кончается, это я уже раньше заметил, – несильно толкнул меня кулаком в грудь и пошел прочь, не пытаясь выслушать ответ. В числе последних. с задержкой в десять минут вышли Брежнев и Косыгин. Леонид Ильич протянул бумажку с номером и буркнул:

– Набери завтра во второй половине дня, представишься, тебя соединят, – и пошел дальше.

– Ну что, винти дырку. После Пленума ЦК будет награждение, так что через неделю, чтобы был здесь. Слушай, как у тебя получается, что всякий бред, который ты делаешь или говоришь, в плюс превращается? Похоже, Суслова на пенсию отправим. Это дорогого стоит, поверь! Пойдем ко мне, тебя накормят и проводят в гостиницу.

– А чего Брежнев?

– Хочет познакомиться. Он неплохой психолог и если увидит в тебе надежность, то станешь его другом. Это тоже немало!

– А мне зачем такие плюшки? Подальше от начальства, поближе к кухне.

– Так-то оно так, но кадры решают все, а сегодня они вот такие, – Косыгин показал рукой в ту сторону, куда ушел Брежнев.

16 декабря 1966 года, пятница.

За окном пролетает сумеречная Москва. Я ее совсем не знаю, да и не люблю. На мой прежний вкус она очень суетливая и немного бешеная. Стремительно сгущаются сумерки, обещая в ближайшие полчаса превратиться в полную темень. Освещение улиц совсем никудышное, поэтому меня гораздо более интересуют внутренности машины, на которой я еду, вернее, меня везут. Это знаменитый бронированный ЗИЛ 111Г генсека СССР, мне сказали, что он ждет меня на своей даче, совсем недалеко от Москвы…

По меркам моего детского тела машина была огромной, от заднего сиденья, где я сидел, до столиков, которые были оборудованы на задней спинке водительского сиденья, мне, наверно, удалось бы сделать два больших или три обычных шага. Справа на моем сиденье был устроен широкий подлокотник, и в нем – бардачок. Я не решался куда-либо залезать, потому что благоговейный трепет перед отпадным антиквариатом еще никто не отменял.

Впереди сидели два человека, "двое из ларца – одинаковых с лица", один – водитель, а другой – "вежливый человечек" Генерального Секретаря ЦК КПСС. Меня нежно встретили, нежно посадили на заднее сиденье, нежно предложили расслабиться и подождать пятнадцать-двадцать минут, пока мы едем. Их вежливость не располагала к расслабленному отдыху, поэтому я молчал, ничего не трогал и зыркал по сторонам.