Юра много писал в Плуткове, и когда какое-то произведение начинало у него созревать и были удачные куски, очень любил почитать. Ему нужно было проверить на слушателе, он собирал нас, мы садились, и он нам читал, а сам внимательно смотрел в глаза, какая у нас реакция: там ли мы смеемся, там ли мы хохочем, там ли мы затихаем. Все произведения Юра читал, читал кусками, иногда, правда, хитрил — какую-то главку пропускал, потому что считал, что она немножечко не дописана… Это все он проверял на нас, и надо сказать, что из-за этого я не могу слушать никого другого, читающего Коваля. Какой бы ни был прекрасный актер, но я вижу, когда он не попадает в Юрину интонацию, когда вносит свое отношение, и понимаю, что это может быть для кого-то хорошо, но для меня неправильно звучит, мне очень тяжело слушать…

Хочется сказать пару слов и о его старших друзьях. Когда я говорю, что Юра гениален, ну кто я такой? «Капитан-фотограф». А вот когда Арсений Александрович Тарковский говорил ему: «Юрочка, ты гениален», вот это было важно, это сразу давало возможность всем остальным понимать масштаб, потому что этот человек говорил искренне. Когда они встречались, меня поражало их взаимоуважение. Юра говорил: «Арсений Александрович, вы почитайте», и Арсений Александрович говорил: «Юрочка, ты мне прочти. Я хочу тебя слышать».

Также было с Борисом Викторовичем Шергиным. Когда мы у него были, то Юра не стремился спеть или рассказать свое, а все время просил: «Борис Викторович, спойте или расскажите». И Борис Викторович откликался, рассказывал какую-нибудь историю или даже пропевал былину, а потом просил: «Юрочка, ну спой ты мне, расскажи, как там в Москве». Вот эта взаимная любовь к произведениям друг друга и взаимное желание услышать друг друга было очень важным.

С Яшей Акимом был такой случай. Мы собрались большой домашней компанией у Вадима Чернышева, все друг друга давно знали, и вдруг встает Яша и говорит: «Я ценю это время. Почему? Потому что я живу в одно время с Юрой. И я должен вам сказать, что он гениальный писатель». А Яша все-таки был старше нас всех, он прошел войну, он был уже давно признан, Юра тогда еще и не был так уж признан. И мы все думаем: собрались все свои, что уж Яша так говорит. Юра заулыбался: «Ну, Яшенька, я же тебя тоже люблю». Я тогда заерзал, думал, зачем так пафосно друг о друге говорить. А вот Юры не стало, и я понял, что я-то при жизни нечасто говорил такие слова, а Яша, умудренный опытом, сказал.

Прошло много лет. Юры уже не стало, и Лёвы не стало. Я периодически езжу в Плутково, и совсем молодые люди приходят помянуть Юру и Лёву, люди другого поколения, молодежь. Надо отдать им должное — все они помнят, как Юра им читал, они восхищаются его картинами и его книгами. Но я словно осиротел там, для меня это большая потеря и совсем другая жизнь… Этой весной вдруг я узнаю, что прямо напротив моего дома, через дорогу, будет строиться часовня, и в июне приезжает архиепископ Тверской Виктор освятить ее закладку. Это событие, конечно. Не так много сейчас строится новых храмов. И когда я прихожу на службу, то узнаю, что это будет часовня Космы и Дамиана. Вот я и думаю, что Юра к этому приложил руку, чтоб мне не было так одиноко и грустно.