Мур прочел Валери впервые в марте, но к встрече с его стихами он был уже неплохо подготовлен. Еще год назад он читал Бодлера, Верлена, а позже Стефана Малларме – и вот снова обратился к любимому французскому символизму и модернизму, перестав заставлять самого себя любить чужое, неблизкое. Валери вернул Мура к Франции, французской культуре, к воспоминаниям о Париже.

“Мне снилось, что я в море. Это ПАРИЖ будит меня. Густой шум встречает мое возвращение. Окружает и расцвечивает тишину происходящим за стенами; он один наполняет меня”, – это писал Поль Валери, проживший в Париже большую часть жизни. Мур прожил там три четверти своей короткой жизни – и потому писал о родном городе. Писал гораздо эмоциональнее Валери: “Париж! Незабываемый город, мой столь любимый друг! Никогда я не забуду Париж. По газетам и по радио я слежу за новостями, которые доходят о теперешнем Париже. Париж из-за французского поражения и правительства Петена стал второстепенным городом. Но я уверен, что в будущем Парижу будет возвращена его роль первостепенного города Европы. Я от всего сердца верю в будущее возрождение Франции”.⁸⁰⁶⁸⁰⁷

И это пишет Мур, который так не любил пафос, так скептически смотрел на окружающих и старался трезво оценивать происходящее! Насмешник и циник, который даже Митю Сеземана считал чересчур сентиментальным. Но эти слова – настоящая присяга верности Парижу, Франции, французской нации, наконец. Настоящий манифест французского патриотизма.

Голос Франции

Голос Франции

Весной 1941-го у Мура, как и у всякого обычного советского человека, практически не было связи с Францией. Тем больше он удивился и обрадовался открытке и письму Вовы Бараша[107] к Ариадне Эфрон и приезду Кирилла Хенкина.

Цветаева из-за своих “глупых нравственно-интеллигентно-морально-возвышенных соображений” запретила Муру вскрывать чужое письмо. Этим она его разозлила: он так хотел узнать что-то новое о жизни во Франции не из газет и радиопередач… Но и открытка удивила Мура. Оказывается, Бараш живет себе в Марселе и понятия не имеет об аресте Али, Сергея Яковлевича и Алеши Сеземана, которому он просил передать привет.

Но и Хенкин, разведчик, участник войны в Испании, соратник Сергея Яковлевича Эфрона, ничего не знал о московских арестах. Он потрясен, но дороги назад уже не было. Кирилл сам несколько месяцев провел в ожидании ареста. Однако Муру он был интересен прежде всего как человек, только что вернувшийся из Франции. Тем, кто остался во Франции, Луи Кордэ (Константину Родзевичу) например, он, кажется, просто завидовал белой завистью: “Радзевич (так его фамилию писал Мур в дневнике. – С.Б.) находится в оккупированном немцами Париже – и ничего, живет! Денег у него немного, но – ничего! <…> И теперь он в Париже – цел и невредим. <…> Я очень рад за него”. Мур с ностальгией вспоминал их встречи во Франции: в Кламаре – в кафе около рынка, в Париже на rue Lecourbe. Там Родзевич поздравил Мура со скорым отъездом в СССР и подарил ему цветы…