Сталин предпочитал МХАТ и ГАБТ. Их он постепенно превращал в нечто вроде новых императорских театров. В Большой переманивали и молодые таланты, и настоящих звезд из Кировского (Мариинского) театра: Марину Семенову, Галину Уланову, Марка Рейзена. Кировский театр едва не превратили в ленинградский филиал Большого театра. Представления были пышными, дорогими, с роскошными декорациями.

Впрочем, театры в те времена были вполне доступны и небогатому горожанину. Билет на галерку Большого театра можно было купить за два-три рубля, хотя хорошие места стоили, конечно, дороже – десять, пятнадцать и даже тридцать пять рублей (первый ряд партера). Во время каникул для школьников и студентов продавались льготные билеты. Традиция водить детей в театр целыми классами утвердилась перед войной. Быть настоящим образованным, культурным человеком означало, помимо всего прочего, и быть театралом. Дмитрий Сеземан вспоминал, что родственники и ленинградские друзья его мамы даже ссорились друг с другом, “…кто возьмет меня в театр или на концерт”⁸²⁴.

Мур предпочитал музыкальный театр. Правда, опереттой он брезговал. Опера и балет – другое дело. Только в тяжелом, напряженном для Мура (из-за учебы в новой школе) сентябре 1940-го они с Митей трижды были в музыкальных театрах: 15 сентября – на балете “Кавказский пленник” в Большом театре, 22-го – на “Риголетто” (филиал Большого театра), 29-го – на “Кармен” в театре имени Станиславского. 30 октября они с Митей будут смотреть “Лебединое озеро” в Большом, 8 ноября – слушать “Евгения Онегина” (тоже в Большом). Но даже от этих спектаклей Мур не был в восторге. Митя любовался Мариной Семеновой, “аплодировал до упаду” своей любимой приме. В “Лебедином” она танцевала Одетту/Одиллию. У одной из самых ярких звезд русского балета было много поклонников. “<…> Семенова танцевала удивительно! <…> Мы с Мишей долго хлопали ей из ложи Б, и она нам кланялась. В зале стояли после конца балета около получаса, непрерывно вызывая ее”⁸²⁵, – записывала Елена Булгакова в апреле 1939-го. Итальянский журналист и писатель Курцио Малапарте описывал Семенову как женщину “невысокого роста, с холодными светлыми глазами и блестящими белокурыми волосами”. “У нее были недлинные, тонкие, хрупкие кости, покрытые нежной белой плотью. Обнаженные полные плечи казались вылепленными из снега…”⁸²⁶

Увы, Мур не любил балет. Музыку Чайковского, Верди, Безе он слушал с удовольствием, но условности театрального искусства, особенно нарочитой условности оперного театра, не понимал: “Музыка замечательная, но всё остальное… того… неважнец – особенно, когда толстый Хозэ (sic) вытаскивает что-то вроде огромного перочинного ножа – притом сделанного из какого-то блестящего картона – и убивает Кармен…”⁸²⁷ Еще меньше понравился “Евгений Онегин”, где Татьяну пела, “как выразился Митька, «une grosse dondon»[133]”.