В македонском вопросе Пашич связан, кроме того, личными переживаниями. Он был решительным противником той договорной линии, которая выработана была покойным Милановичем. Он в то время отвергал всякую солидарность с ней и демонстративно покидал заседания, на коих обсуждался этот вопрос, до окончательного заключения договора 1912 года. Приняв власть после смерти Миловановича, Пашич, еще до начала балканской войны, вступил в противоречие с союзным договором; 15/28 сентября 1912 года, за два дня до общебалканской мобилизации, он определял в циркуляре сербским представителям за границей область Старой Сербии и включал в нее Прилеп и Охриду, т[о] е[сть], в сущности, так же, как и в последней ноте. Все это приходится иметь в виду теперь. Пашич старался сделать уступки возможно более широкими, но дальше известного предела он сам не хотел идти. Этим объясняется его заявление, что, в случае дальнейших настояний держав, он уйдет в отставку. Иованович мне говорил, что, по его мнению, державам и специально России Сербия должна уступить, и предлагал лишь вставить в ответ указание на то, что некоторые особенности договорной линии должны подлежать арбитражу России. Его мнение не было, однако, принято.

В то время как я пишу эти строки, державы, может быть, уже остановились на каком-нибудь плане действий и мои соображения явятся запоздалыми. Сегодня я сообщил их вкратце по телеграфу. Они сводятся к тому, что на Сербию еще можно произвести давление обещаниями и угрозой. Если Пашич уйдет, то при нынешних обстоятельствах это еще полбеды. Все равно, с ним мы не добились, чего хотели. Есть, конечно, риск, что бразды правления примет человек, еще более непримиримый. Однако, раз нужно все или ничего, то половинные уступки все равно не могут нас удовлетворить. Для того, однако, чтобы заместитель Пашича, если не он сам, принял бы предложения держав, надо чем-нибудь изменить условия. Ведь нельзя не отдавать себе отчета в том, что сербские сетования во многом основательны. Им, правда, обещают обширные территории, но, во-первых, их надо еще завоевать, а во-вторых, если они и будут ими владеть, то объем новых приобретений не устраняет вопроса о невозможных государственных границах, которые созданы с трех сторон. Нынешняя война еще не окончилась, а им уже в перспективе накачивают три войны – с Болгарией, с Италией и с Румынией. Надо же, чтобы хоть где-нибудь Сербия чувствовала себя прочно. И так как самый болезненный вопрос связан с отдачей Македонии болгарам, то естественно, что прежде всего ставится вопрос об общности границы с Грецией и недопущении Болгарии к Адриатике. Гуманные фразы в предложениях держав, разумеется, не могут удовлетворить. Только раздел Албании и граница с Грецией до моря может быть и достаточно соблазнительной и конкретной, чтобы заставить сербов примириться с отдачей Македонии.