Моя мать находила меня весьма рослой для своего возраста и, скорее по собственному капризу, нежели согласно обычаю, заботилась лишь о том, чтобы вывести меня в свет, присмотреть мне пару и хорошо пристроить. Она была полна самого дурного самодовольства в отношении той красоты, которой Вы наделили меня, о мой Господи, и хвалить и благословлять за которую следует только Вас, но она, однако, и для меня была источником гордости и суетности. Представилось множество партий, но, поскольку мне не было двенадцати лет, отец не хотел о них и слушать. Я очень любила чтение и почти каждый день запиралась одна почитать во время отдыха.

Тот, кто завершил мое полное привлечение к Богу, по крайней мере на какое-то время, это племянник моего отца (чья жизнь описана в Реляции иностранных миссий под именем месье Шамессона, хотя его звали Туасси), остановившийся с месье епископом Гелио-польским у нас, проездом в Кошиншин. Меня не было дома, против обыкновения я прогуливалась со своей подругой. Когда я вернулась, он уже уехал. Мне рассказали о его святости и о вещах, о которых он рассказывал. Меня так это тронуло, что я думала, что умру от горя. Я проплакала весь остаток дня и всю ночь. Я поднялась рано утром и совершенно безутешная отправилась к своему исповеднику. Я сказала ему: «Что, отец мой? Стоит ли говорить, что я сама погубила себя в своей семье? Увы! помогите мне спасти себя». Он был очень удивлен, увидев меня столь удрученной, и утешил меня как только мог, ибо он не верил, что я так дурна, как это было на самом деле, так как в самых тяжких своих неприятностях я обладала покорностью, я четко повиновалась, заботилась о том, чтобы чаще исповедоваться, и, с тех пор как я стала ходить к нему, моя жизнь стала более налаженной. О возлюбленный Боже, сколько раз Вы стучались в дверь моего сердца, которая была закрыта для Вас? Сколько раз Вы пугали скоропостижной смертью? Но это производило только мимолетное впечатление: я вскоре возвращалась к своему вероломству. Вы захватили меня в этот раз, и я могу сказать, что Вы овладели моим сердцем. Увы! никакую боль я не чувствовала, разочаровывая Вас! Какие сожаления! Какие рыдания! Кто не поверил бы, увидев меня, что моя исповедь должна будет длиться всю жизнь? Почему не забрали Вы это сердце, о мой Боже? Я так легко отдала его Вам, и если Вы взяли его тогда, то почему опять позволили ему вырваться впоследствии? Были ли Вы достаточно сильны, чтобы удержать его? Но, возможно, Вы хотели позволить мне сделать это самой, заставив добиваться Вашего милосердия, и чтобы глубина моей неправедности послужила трофеем Вашей доброты.