Я не выношу, когда говорят, что мы не свободны, сопротивляясь милостям. У меня только и был долгий и пагубный опыт моей свободы. Это правда, что есть милости благодарности и вознаграждения, которые не нуждаются в свободе человека, так как они получаются без ведома человека, который не подозревает о них, пока не получит. Я так мало желала добра, что малейшая атака приводила меня в замешательство. Как только я оказывалась вне неблагоприятных условий, я более не думала о зле и открывала свои уши для благодати, но закрывала все дороги в свое сердце, чтобы не слышать больше Вашего тайного голоса, который звал меня, о мой Боже! И, вместо того чтобы бежать от обстоятельств, я искала их, и мне позволялось идти к ним.

Наша свобода вправду очень губительна. Вы поддерживали жестокое обращение со мной, чтобы заставить меня вернуться к Вам, но я не сумела этим воспользоваться, ибо я была вся в делах моей нежной юности либо по болезни, либо из-за гонений. Девушка, которая ухаживала за мной, причесывая, била меня, заставляя поворачиваться исключительно с помощью пощечин: все были заодно, чтобы заставить меня страдать. Но я, вместо того чтобы вернуться к Вам, о мой Господи, печалилась, и мой характер ожесточался. Мой отец ничего не знал обо всем этом, так как его любовь ко мне была столь велика, что он не перенес бы этого. Я очень его любила, но в то же время так боялась, что вовсе не разговаривала с ним. Моя мать часто жаловалась ему на меня, но получала от него один и тот же ответ: «В сутках всего 24 часа, она еще убедится». Такое строгое обращение было не самым несносным для моей души, хотя очень ожесточало мой характер, который был очень покладистым; но причиной моих утрат было то, что, будучи не в состоянии долго находиться с людьми, которые плохо со мной обращались, я укрывалась у тех, которые ласкали меня, а потом оставляли.

Мой отец, видя, что я становлюсь взрослой, отправил меня на время поста к урсулинкам, чтобы я приняла первое причастие на Пасху, когда мне должно было исполниться полных 11 лет. Он отдал меня в руки своей дочери, моей дражайшей сестры, которая удвоила свои заботы, чтобы сделать все возможное для подготовки меня к этому событию. Я больше не мечтала, о мой Боже, чтобы мне было дано все Ваше благо; я часто ощущала борьбу своих хороших наклонностей против пагубных привычек, я даже ощущала некоторое раскаяние. Поскольку я проводила почти все время со своей сестрой, и пансионерки старшего класса, в котором я находилась, хотя и была их младше, были очень разумными, постольку и я становилась весьма разумной с ними. Это, конечно, преступление, что меня плохо учили, ибо у меня была склонность к добру и я любила все хорошее. Разумное поведение меня устраивало: мне позволяли легко зарабатывать на сладости, и моя сестра, не прибегая к строгостям, заставляла меня без всякого сопротивления выполнять все ее просьбы. Наконец, на Пасху с большой радостью и благочестием я приняла первое причастие, которому предшествовала коллективная исповедь. Меня оставили в этом доме до Троицына дня, но поскольку другая моя сестра была наставницей второго класса, она попросила, чтобы в ее неделю меня отправили в ее класс. Манеры моих сестер, столь несхожие, остудили мой первый задор. Я больше не чувствовала этого нового пыла, о мой Боже! который ощутила во время первого причастия. Увы! он длился совсем недолго, ибо мои проблемы повторялись. Меня отняли от религии.