Я исповедалась с глубоким ощущением скорби: я, по-видимому, сказала все, что знала, с потоками слез. Я так изменилась, что меня нельзя было узнать. По собственной воле я не совершала даже малейшей ошибки, и во время исповеди не находилось никаких грехов, которые следовало бы отпустить. Я открылась до самых мельчайших промахов, и Бог оказал мне милость, одолев меня во многих вещах. Оставалась только некоторая вспыльчивость, которую я с трудом поборола. После того, как из-за этой самой вспыльчивости я причинила боль некоторым слугам, я попросила у них прощения, чтобы одолеть в то же время и гнев, и надменность, ибо гнев – порождение гордости. Очень покорный человек не впадает в гнев, поскольку его ничего не раздражает. Так как именно гордыня последней умирает в нашей душе, внешняя вспыльчивость также уходит последней. Но очень смиренная душа не может найти в себе гнева: ей нужно приложить усилие, чтобы рассердиться; и когда она захочет этого, то с силой ощутит, что этот гнев происходит от тела, минуя душу, и что он не имеет никакого отношения ни к сущности, ни даже к какой-нибудь эмоции из числа худших.

Есть люди, которые считают себя очень кроткими, потому что им ничто не досаждает: я говорю сейчас не об этих людях, во всем походящих на святых, но не проверенных еще досадой, которая может проявить в них огромное количество недостатков, которые они считали уже погребенными, но которые только спали, поскольку ничто не способствовало их пробуждению.

Я запиралась на целые дни, чтобы почитать и помолиться: я раздавала все, что имела, бедным, забирая для этого даже белье из дома. Я обучала их катехизису и, когда мои родители отсутствовали, оставляла есть вместе с собой и прислуживала им с большим уважением. Я прочла в это время работы святого Франциска Сальского[464] и жизнеописание мадам де Шанталь[465]. Как раз оттуда я узнала, как молиться. Я просила своего исповедника научить меня, как это делать, но, поскольку он не делал этого, я сама старалась делать это как можно лучше. Но, как мне тогда казалось, это не удавалось, так как я ничего не могла себе представить, и убеждала себя, что не могу молиться, не создавая чувственного образа и без глубоких рассуждений. Эта трудность долгое время причиняла мне много боли. Я была тогда очень прилежной и молилась Господу с просьбой послать мне дар молиться. Все, что было написано в жизнеописании мадам Шанталь, очаровало меня; и я еще настолько была ребенком, что верила, будто должна проделать все, что там описано. Все обеты, какие она только давала, я повторила тоже, как, например, такой – всегда стремиться к совершенству и в любых случаях исполнять волю Божью. Мне еще не было двенадцати лет, но я тем не менее бичевала себя в меру своих сил. Однажды я прочла, что она написала имя Иисуса у себя под сердцем, следуя совету супругов: «положи меня, как печать, на сердце»[466], и что она взяла раскаленное железо, которым выжгла святое Имя. Я осталась очень удручена тем, что не могу сделать то же самое. Я решила написать святое и восхитительное Имя жирными буквами на куске бумаги, с помощью лент и толстой иглы приколола его к коже в четырех местах, и он долго оставался прикрепленным таким образом.