Как только умение говорить подготовило мой детский разум к усвоению знаний, меня начали учить навыкам чтения, письма и арифметики. Не будь это исправляемой по средствам аналогии ошибкой, я был бы склонен считать их врожденными[579]. Так отдалено время и так смутны воспоминания об их возникновении во мне; [В развитом обществе, в котором я имею счастье жить, эти навыки распространены так широко, что не являются более очевидным признаком, отличающим ученых от дворян. Умение писать и читать с теоретической точки зрения должно казаться чем-то таким, в чем сокрыта работа гения – посредством скорых, практически спонтанных движений руки превратить произносимые звуки в видимые знаки; видимые знаки выразить произносимыми звуками сознательно составленных высказываний. Опыт между тем доказывает, что столь сложные по видимости операции, если им учить всех, могут быть всеми усвоены, и что даже самые слабые способности ребенка не являются неподходящими для выполнения этой задачи. <… >] В детстве меня хвалили за легкость, с которой я умножал и делил в уме числа из многих цифр; похвалы поддерживали мой растущий талант; прояви я стойкость и рвение, быть может, добился бы известности в математических науках.

В возрасте семи лет, после предварительного обучения дома или в дневной школе в Патни, меня отдали в руки мистера Джона Керкби[580], который около восемнадцати месяцев был моим домашним наставником. Ученость и благонравие представили его моему отцу; в Патни он мог найти хотя бы временное пристанище, если бы неосторожный поступок не заставил его покинуть дом. Однажды, молясь в приходской церкви, он, к несчастью, забыл упомянуть имя короля Георга[581]: его патрон, законопослушный подданный, после некоторых колебаний с достойным вознаграждением освободил его от должности. Как закончил бедняга свои дни, мне узнать не удалось. Мистер Джон Керкби был автором двух небольших книг: «Жизнь Аутомата» (Лондон, 1745) и «Английская и латинская грамматика» (Лондон, 1746); в знак признательности он посвятил их (5 ноября 1745) моему отцу. Книги передо мной: ученик может судить по ним о наставнике – и его общий приговор не будет неблагосклонным. Грамматика изложена педантично и мастерски: я не знаю, было ли в то время на нашем языке что-либо лучше этой; «Жизнь Аутомата» обнаруживает достоинства философской прозы. Это история юноши, сына потерпевшего кораблекрушение изгнанника, с раннего детства до взрослых лет жившего в одиночестве на необитаемом острове. Олениха вскармливает его; он находит хижину вместе с полезными и необычными инструментами; отдельные представления сохранились у него от полученного в первые два года воспитания; кое-какие навыки заимствует он у озерных бобров, живущих по соседству; некоторые истины открываются ему в сверхъестественных видениях. Все это, а также собственное усердие превращают Аутомата в пусть и лишенного дара речи философа-самоучку, который с успехом познал свой интеллект, природный мир, абстрактные науки, великие принципы морали и религии. Автор не может претендовать на положенные изобретателю почести: он соединил английскую историю Робинзона Крузо[582] с арабской балладой о Хай ибн-Йокдане, которую мог прочитать в латинском переводе Покока[583]. Я не стал бы хвалить «Аутомат» ни за глубину мысли, ни за изящество стиля; но книга не лишена развлекательности и поучительности; среди нескольких интересных эпизодов выделю получение (discovery) огня, которое случайно нанесенным ущербом привело к пробуждению (discovery) сознания. Человек, так много размышлявший над вопросами языка и образования, не был, конечно, обычным наставником: мои детские годы и его поспешный отъезд не позволили мне в полной мере воспользоваться благами его уроков; но они расширили мои знания арифметики и сформировали ясные представления об основах английского и латинского языков.