Тяжесть и многообразие болезней, по причине которых я часто пропускал занятия в Вестминстерской школе, заставили в конце концов миссис Портен прислушаться к советам врачей и отправить меня в Бат; с неохотой отдала она меня в конце летних каникул перед Михайловым днем (1750) под опеку преданного слуги. Странное нервное расстройство, без всяких видимых причин вызывавшее перемежающиеся судороги и в высшей степени мучительные боли в ногах, безуспешно лечили ваннами и водным массажем. Из Бата меня перевезли в Винчестер, в дом одного врача; когда его медицинское искусство потерпело поражение, мы вновь обратились к силе батских вод. В перерывах между приступами я приезжал к отцу в Беритон и Патни; была предпринята короткая и ничем не увенчавшаяся попытка возобновить занятия в Вестминстерской школе. Примирить мои немощи с дисциплиной публичного учебного заведения было, однако, невозможно; отец же слишком неосновательно предпочитал домашнему преподавателю, готовому ловить благоприятные мгновения и осторожно продолжать процесс моего обучения, случайных учителей, которых можно было найти там, где я оказывался. Меня никогда не принуждали и лишь изредка убеждали посещать эти уроки: тем не менее в Бате я прочитал с неким священником несколько од Горация[607] и фрагментов из Вергилия, неясно и мимолетно насладившись латинской поэзией. Следовало бы тревожиться, что я на всю жизнь останусь неграмотным калекой; но стоило мне подойти к своему шестнадцатилетию, как Природа показала на мне действие своей таинственной энергии; мое тело окрепло, расстройства же, вместо того чтобы расти и усиливаться по мере моего роста и взросления, исчезли самым чудесным образом. Я никогда не обладал и никогда не пренебрегал здоровьем, но очень немногие были свободны от подлинных или мнимых болезней, как был свободен с тех пор от них я; читателю не будет более досаждать история моих телесных недугов, пока подагра не напомнит о них. Неожиданное выздоровление вновь вдохновило надежды на получение образования; меня поместили в Эшер, графство Сюррей, в дом преподобного мистера Филиппа Фрэнсиса[608], прекрасный уголок, где обещал многообразные выгоды союз воздуха, занятий и учебы (январь 1752). Переводчик Горация, быть может, и научил бы меня наслаждаться латинскими поэтами, если бы друзья за считанные недели не выяснили, что лондонским удовольствиям он отдает предпочтение перед просвещением учеников. Не столько мудрость, сколько растерянность заставила отца принять отчаянное и очень необычное решение. [Мистера Фрэнсиса как ученого и неглупого человека рекомендовал, я полагаю, Маллет[609]. Две его трагедии имели холодный прием, но сделанный им перевод Демосфена[610], который я не видел, говорил о некотором знании древнегреческой литературы. С тяжелой миссией перевода на английский язык всех произведений Горация он справился с успехом, заслужив похвалу и одобрение. Кроме еще одного юного джентльмена, наше семейство состояло из меня и его сына, который позднее стал видным членом верховного совета в Индии и вернулся в Англию обладателем приличного состояния[611]. Было условлено, что его отец ограничится малым количеством учеников. Время, которое я потерял ранее, я мог бы нагнать под руководством опытного наставника в этой закрытой академии. Хватило нескольких недель, чтобы понять: дух мистера Фрэнсиса слишком игрив для его профессии, пока он тешился удовольствиями Лондона, его ученики оставались в эшерском заточении на попечении учителя-голландца, дурно воспитанного и необразованного.] Без всякой подготовки и без промедления он отправил меня в Оксфорд; я был внесен в списки студентов колледжа Святой Магдалины[612] еще до того, как мне исполнилось пятнадцать лет (3 апреля 1752).