Остатки состояния дедушки давали скудные средства, достаточные только для его содержания; моя досточтимая тетка, его дочь, которой было уже за сорок, осталась нищей. Благородство духа заставляло ее считать унизительным находиться в зависимости от кого-либо, жить в долг; обдумав несколько вариантов, она предпочла скромное место хозяйки пансиона в Вестминстерской школе[600], где усердно трудилась, чтобы обеспечить старость. Мой отец решил воспользоваться уникальной возможностью объединить преимущества домашнего и общественного воспитания. После рождественских каникул в январе 1749 г.[601] вместе с теткой я прибыл в ее новый дом на Коллидж-стрит и был незамедлительно принят в школу, директором которой в то время являлся доктор Джон Николл[602]. Поначалу я оставался одинок; но решительность моей тетки снискала уважение; ее характер – высоко оценен; у нее появилось много деятельных друзей; за несколько лет она стала матерью 40—50 мальчикам, семьи большинства из которых жили в достатке. Поскольку первоначальное жилище оказалось слишком тесным, она построила и заняла просторный дом на Динс-ярд. Я всегда готов присоединиться к общему мнению о том, что наши классические гимназии[603], подготовившие так много выдающихся деятелей, лучше всего соответствуют духу и характеру английского народа. Мальчик с сильной волей может рано получить здесь практический опыт; товарищи детских игр – окажутся в будущем сердечными и близкими по интересам друзьями. Честность, душевная стойкость, мудрость обретут зрелую силу в свободном общении со сверстниками. Стандарты личных достоинств уравнивают различия происхождения и богатств; в сценах исполненного стремлением к защите протеста выявляются министры и патриоты подрастающего поколения. Содержание нашего образования не соответствует в точности предписаниям спартанского царя: «Ребенка следует учить тому, что будет полезно мужчине»[604]; из школ Вестминстера или Итона[605] может выйти поэтому прекрасно подготовленный ученый, совершенно не знакомый с торговлей и стилем отношений, принятым между английскими джентльменами в конце восемнадцатого столетия. Но эти школы действительно учат тому, чему они осмеливаются учить, – латинскому и греческому языкам: в руки учеников они влагают ключи от двух драгоценных шкатулок, и не дерзнет жаловаться тот, кто потерял или не использует их по собственной вине. Стремясь в силу необходимости выстроить по общему ранжиру неравных в способностях и рвении, они устанавливают для юношества продленный до восьми– десяти лет срок обучения, который можно было бы сократить вдвое, занимайся ученик индивидуально у знающего преподавателя. Но многократно повторенные упражнения и наказания способствуют закреплению даже в пустой голове правил грамматики и просодии; занимающийся индивидуально или по собственному желанию ученик, которому дано понимать смысл и ощущать дух классических языков, оскорбит, вполне вероятно, тонкий слух хорошо натасканного критика неправильностью долготы звука. Что касается меня, я принужден был довольствоваться весьма малой толикой плодов гражданского и филологического образования классических гимназий. Два года (1749, 1750), с перерывами, вызванными опасными болезнями и недугами, я мучительно добирался до третьего класса. Вместо того чтобы отважно бросаться в спортивные состязания и ссоры, устанавливать связи в нашем маленьком мирке, я все еще нежился под материнским крылом моей тетки; мой отъезд из Вестминстера случился много раньше, чем пришло время взросления. [В нашем домашнем сообществе я завязал, однако, близкое знакомство с юным дворянином одного со мной возраста[606]; я льстил себя напрасной надеждой, что наши чувства будут столь же долгими, сколь они казались взаимными. Когда я вернулся из-за границы, его холодность отвергла те слабые попытки восстановить дружбу, которые позволяла мне моя гордость; вступив на разные дороги, мы постепенно стали чужими друг для друга. Уединенный образ жизни, который ведет лорд Х., а он никогда не добивался известности в свете, не позволяет мне оценить уместность и достоинства моего раннего выбора.]