На девятом году жизни (январь 1746), в один из редких периодов относительного здоровья, отец последовал принятому в английском воспитании обычаю; я был оправлен в Кингстонапон-Темз, в школу доктора Уодсона и его помощников[584], в которой училось около семидесяти мальчиков. Всякий раз с тех пор, проезжая через пастбища вокруг Патни, я находил глазами место, где моя мать, пока мы ехали в экипаже, напоминала мне, что теперь я вступаю в жизнь и должен учиться думать о себе и действовать самостоятельно. Слова могут показаться нелепыми, но в жизни нет более значительной перемены, чем та, когда ребенок от роскоши и свободы богатого дома попадает в школу с ее скудным питанием и строгой субординацией, от ласк родителей и подобострастия слуг переходит к грубой фамильярности сверстников, надменной тирании старших по возрасту учащихся, к розге педагога, быть может, жестокого и капризного. Тяготы подобного рода, вероятно, закаляют душу и тело против несправедливостей фортуны; но мою пугливую застенчивость потрясли толкотня и суматоха школы; недостаток силы и активности не позволял мне участвовать в спортивных развлечениях на игровом поле; не забыл я и того, как часто в сорок шестом году меня бранили и колотили за прегрешения моих торийских предков. Подчиняясь обычным дисциплинарным методам, ценой многих слез и небольшого количества крови я купил знание латинского синтаксиса: немного спустя я стал обладателем грязных томов Федра[585] и Корнелия Непота[586], в которых я мучительно разбирался и которые плохо понимал. Выбор этих авторов не был неразумным. «Жизнеописания» Корнелия Непота, друга Аттика и Цицерона[587], составлены в стиле, отвечавшем требованиям века: его простота элегантна, немногословие подробно; он представляет галерею людей и обычаев, притом с такими примерами, какие не всякий педант сумеет привести; этот классик биографий может ввести юного исследователя в историю Греции и Рима. Пользу басен или апологий признавали во все времена от древней Индии до современной Европы. В знакомых образах они сообщают истины нравственности и мудрости; даже ребенок (я имею в виду сомнения Руссо[588]) не предположит, что звери говорят, а люди могут лгать. Басня представляет подлинный характер животных; опытный учитель сумеет извлечь из сочинений Плиния и Бюффона[589] полезные уроки естественной истории, науки, соответствующей интересам и возможностям ребенка. Латинские басни Федра несвободны от примесей серебряного века, но его слог выразителен, изящен и нравоучителен: мысли свободного человека фракийский раб выражает рассудительно; в найденных текстах стиль прозрачно ясен. Его басни были опубликованы после долгого забвения Пьером Питу[590] с испорченной рукописи. Усилиями пятидесяти редакторов раскрыты как дефекты копии, так и ценность подлинника; школьника наказывали, пожалуй, за неправильный разбор фрагмента, который не сумели восстановить Бентли[591] и объяснить Берман[592].