Как часто моя любовь к чтению строго порицалась ею, книги запирались под замок, а я отсылалась за прялку! Но поскольку я очень хорошо умела читать, то я клала книгу на свое левое колено и пряла правой рукой. Однако, когда пряжа была смотана, все начиналось заново… Я могла бы учиться у моего брата французскому, игре на клавикордах и тому подобному, однако все это осуждалось в то время как праздность для девушки. Мне не разрешалось даже долго оставаться в его комнате, когда меня за чем-либо посылали к нему, потому что считалось, что я могу быть им испорчена: ведь не собираюсь же я выйти замуж за профессора и т. д. Последнее было в моем положении, пожалуй, и не совсем возможно, но я и не собиралась замуж. Эти маленькие превратности делали моего брата только дороже для меня. Он начал обучать меня и однажды сказал мне: «Девочка, ты заслуживаешь большего одобрения, чем ты думаешь, но прошу тебя, ради Бога, если ты когда-нибудь должна будешь выйти замуж, то выходи только за образованного и, главное, умного человека, ибо, если ты когда-нибудь в чем-либо превзойдешь умом своего мужа, ты будешь несчастнейшим созданием из всех, кого я знаю». Тогда я не поняла, что он хотел этим сказать, но потом я, невзирая на все свое своенравие, свою склонность все высмеивать и свое желание все время быть свободной и независимой от всего мира, стала умнее.

Постепенно я начала находить, что большая часть людей является для меня невыносимыми и в особенности неумные мужчины. Я вбила себе в голову, что все мужчины обязательно должны быть умнее женщин, поскольку они претендуют на верховенство над нами, и открыла, что только очень немногие имеют на это право вследствие превосходства ума. Это восстановило меня против всего мужского пола, ведь я, неразумная девчонка, судила только по тому кругу, в котором жила. Я рассказываю об этом для того, чтобы описать все обстоятельства моего тогдашнего умственного развития. Я жила крайне одиноко, так как у женщин, чьих мужей я только что описала, я находила еще меньше понимания. Однако в моем родном городе жил один (и единственный) умный человек, который незадолго до этого приехал туда в качестве проповедника. Музыкальные занятия связали его сначала с моим братом, и из этой музыкальной дружбы возникло более близкое знание друг друга – духовная дружба.

Я не собираюсь описывать здесь человека, который всегда занимал первое место после моего Бальдингера среди моих живущих ныне и уже покойных друзей. Обширная ученость, глубокие знания, здравый рассудок, благороднейшее сердце должны были бы быть описаны рукой мастера, и в этом описании я узнала бы моего друга Гранихфельда, который, по собственному моему разумению, был моим духовным отцом. Его совет всегда направлял меня на скорбном пути моей жизни, и без него я не была бы той, кем стала: женой образованного и умного человека, который уважает меня. Несмотря на его суровый вид, его ум уже тогда завоевал мое юное сердце. Нигде я не бывала охотнее, чем в его обществе, которое искала, где только могла, и извлекала из него преимущества, которые приносили мне пользу на протяжении всей моей жизни. Он часто смеялся, когда я сидела рядом с ним, окутанная облаком табачного дыма, и с удовольствием вслушивалась в то, о чем он беседовал с другими, в то время как прочее дамское общество сердилось на эту вечную книжную «болтовню». Мое стремление понравиться ему наконец вызвало у него расположение ко мне, и он стал моим другом. Он посещал меня почти ежедневно, после того как уехал мой брат, так как тот просил его об этом, и вдобавок сказал мне, что я не должна ничего делать без совета этого человека.