Следующей вехой в его жизни стало поступление в Эдинбургский университет на богословский факультет. Юность Сомервилла совпала с периодом становления Эдинбургского университета как крупного британского центра науки – если раньше он был на вторых ролях, то в середине XVIII в. в него устремились студенты из всех уголков Британии; особенно хорошо было поставлено изучение математики и медицины.

Таланты юного Сомервилла-оратора развивались благодаря его участию в двух ярких обществах того времени – Теологическом и Изящной словесности. Из них вышли многие крупные деятели того времени, о которых он вспоминает. Там он научился не только элоквенции, составлению речей, но и гражданским добродетелям – многие участники обществ впоследствии занимали руководящие посты и стали друзьями на всю жизнь. Любопытно отметить, что юные теологи проводили много времени в тавернах, и за излишество (видимо, в употреблении напитков) Сомервилл осуждает своих компаньонов.

Воспоминания Соммервилла проникнуты размышлениями с высоты прожитых лет – он склонен сопоставлять свое поколение и «нынешнее поколение», отдавая должное и тому, и другому. Он подробен в описаниях и деталях (в примечаниях приводит точные цены на продукты того времени, покупаемые отцом), что придает источнику колорит эпохи и приковывает внимание к становлению целого поколения британской элиты эпохи Просвещения, к которой без сомнения принадлежал Сомервилл[638].

Моя жизнь и моё время

Моя жизнь и моё время

Глава 1. 1741–1759

Следующие воспоминания о моей жизни и времени обязаны своим появлением несчастному случаю – разрыву ахиллесового сухожилия правой ноги, – приключившемуся со мной летом 1813 г., когда я навещал свою дочь, миссис Прингл, в Фермей Грин в Вестморленде. Я был прикован на несколько недель к постели или креслу, и чтение уже утомляло меня, а мои мысли стали пустыми и часто неприятными. Прочитав жизнеописание д-ра Уотсона, епископа Лендефа[639], в рукописи, я был поражен мыслью о том, что подобная работа может оказаться спасением от угнетающей праздности, не требуя полного погружения(к чему я был непригоден в то время) в строго прилежный и изнурительный труд исследователя. Меня порадовало, что мне не потребуется исчерпывающих материалов. По прочтении этих мемуаров выясняется, что, несмотря на неопределенность моего положения, я пользовался значительными возможностями завести знакомства с видными людьми моего времени и не был при этом невнимательным наблюдателем происходящих событий.

В течение нескольких лет в юности у меня была привычка вести дневник, и, хотя я вскоре устал от нудной работы, которой подчинила меня эта практика, я долго после этого записывал отнюдь не те события, которые были интересны моей семье, но от случая к случаю в мою общую тетрадь проникали наблюдения о событиях общественного значения. У меня также сохранилась личная переписка, и, осуществляя эту работу, я обращался к беспомощным воспоминаниям только относительно ранних событий, которые, однако, сильнее всего удержались в моей памяти.