На эти Чеховские чтения Бабушка была приглашена в качестве свадебного генерала. Никаких научных трудов у нее, естественно, не было, воспоминания тоже были весьма скудными. Когда Антон Павлович умер, Женечке было всего шесть лет, и в памяти ее сохранился крохотный обрывок воспоминания, как высокий человек с колючей бородой целует ее в щеку и сажает к себе на колени. И все. Скажете, ерунда? Нет, дорогие мои, не ерунда: я был горд сознанием, что познакомился с женщиной, сидевшей на руках у писателя, которого любил, перед которым преклонялся.

А со Смоктуновским познакомиться мне в то утро не довелось: его просто не было. Не приехал? Странно. Олег Николаевич определенно говорил, что Кеша будет в Ялте. Непременно. Что ж, подождем. Может, в конце концов объявится.

Ох и тоскливое же это мероприятие – Чеховские чтения!.. Очень умные дяди и тети выходили на трибуну и с жутко серьезными лицами читали жутко серьезные доклады про жутко серьезные вещи. Но ни одно выступление в моей памяти не задержалось. Помню только, как я изнывал от скуки и желания бежать из этого конференц-зала. Но нельзя было. Театр прислал меня как своего представителя вместо самого Ефремова, поэтому хочешь не хочешь – сиди!

Дело в том, что все научные изыскания наших литературоведов носили в большинстве своем схоластический характер. Они были оторваны не только от повседневной практики современного театра, но, порой, и от самого Чехова.

Я всегда удивлялся, как некоторым деятелям нашей культуры удается отыскать у автора то, о чем он не только не писал, но даже в мыслях своих не держал. Все время хотелось попросить уважаемых ученых: «А вы бы проще и понятней, господа, а то совсем уже голову задурили». Увы!.. Отвыкли, наверное. Чем мудреней и непонятней, тем оно как-то больше на науку похоже. Особенно отличился венгерский чеховед (имени его я, конечно, не запомнил). Хотя он довольно сносно говорил по-русски и доклад читал на русском языке, я ничего не понял. Судите сами.

«В этом рассказе Чехова прослеживается филиация с ранними рассказами Толстого, и мы понимаем: писателю чужд мютюэлизм. Кондоминат живого чувства – вот монада его творческого метода… Абиссальный юмор и абсолютная абдикация от прежних заблуждений характерны для спора Чехова с последователями солипсизма» – примерно таким языком был написан весь его доклад. Невольно возникала мысль, что мы присутствуем на литературных чтениях в дурдоме для интеллектуалов.

Наконец председательствующий В.И. Кулешов объявил перерыв до 6 часов вечера и предложил всем поехать на экскурсию в Ливадию. И все поехали. Выяснилось, что чеховеды очень дисциплинированный народ: сказано – в Ливадию, стало быть, в Ливадию. Однако я поехал на экскурсию не потому только, что был послушным мальчиком. К этой поездке у меня был личный интерес. В феврале 1945 года в Левадийском дворце проходила знаменитая встреча Сталина, Рузвельта и Черчилля, а Глеб Сергеевич Десницкий, как я уже писал, отвечал за противовоздушную оборону Ялтинской конференции. Поэтому меня интересовала не только и даже не столько последняя летняя резиденция российских монархов, но, главным образом, место, связанное с именем моего отца, где он сначала чуть не угодил под трибунал, но благополучно избежал этой суровой участи, а в конце концов был награжден орденом Ленина.