Пока мы ехали из Симферополя, Шевцов не переставая говорил о том, как трудно выбить деньги, чтобы провести капитальный ремонт дома в Аутке; что Антон Павлович был, конечно, хороший писатель, но в строительстве не понимал ни бельмеса; что подрядчик, которого он нанял, на каждом шагу обманывал его, все сделано тяп-ляп!» Кулешов сочувственно ахал и непрерывно повторял одно слово: «Безобразие!» А при случае вставлял в монолог рассерженного директора коротенькие фразы: «Писатель такого уровня, как Антон Павлович, не должен заниматься кирпичами и цементом!» Или: «Беда Чехова заключалась в том, что он верил людям». Я молчал, слушал и потихоньку приглядывался к одному из ведущих чеховедов страны. Василий Иванович оказался очень приятным, мягким и, судя по всему, добрым человеком, но… не более того. Ничего интересного, неожиданного, оригинального в нем не было. Даже педагог Школы-студии МХАТ по истории КПСС Николай Васильевич Мазурский, который любил утверждать, что он «не ортодокс», и предпочитал говорить «языком лапидарным», представлял из себя более яркую фигуру, нежели эмгэушный профессор. Я откровенно заскучал. Обещание Ефремова, что в Ялте мне предстоит встреча с потрясающе интересными людьми, пока не оправдывалось. Но я решил поспешных выводов не делать и подождать, пока не познакомлюсь с остальными представителями отечественного чеховедения.

Черная «Волга» высадила меня возле старого трехэтажного здания и покатила с высоким гостем дальше: для профессора был забронирован номер в лучшем ялтинском отеле, носившем такое поэтическое название – «Ореанда». Народец попроще Шевцов поселил в старой, построенной задолго до всех русских революций ХХ века гостинице, которая, если мне память не изменяет, называлась в те поры «Черное море» и находилась напротив Морского вокзала. Широкие коридоры, высокие потолки с лепниной и скрипящие на все лады паркетные полы, оконные рамы со старинными латунными ручками и даже номера комнат на больших, двустворчатых дверях, сохранившихся с тех далеких времен, создавали атмосферу ожившей старины. Может быть, именно в этой гостинице останавливался Гуров и именно здесь начался его роман с Анной Сергеевной – этой трогательной дамой с собачкой. Кто знает?

Не успел я как следует расположиться в номере, дверь открылась, и в комнату вошел мужчина примерно моего возраста, со шкиперской бородкой и острым пронзительным взглядом. В руках он держал объемистый портфель. Я понял: пожаловал мой сосед. «Добро пожаловать!» – сказал я. «Семен, – представился он. Потом спохватился и поспешно добавил: – Букчин». Я назвал себя, и мы пожали друг другу руки. С этого момента началась наша дружба, которой совсем недавно стукнуло 37 лет. Позже Семен расскажет мне, что, когда он узнал, кто будет его соседом по номеру, страшно расстроился: «Артист МХАТа?! Ну надо же, чтобы так не повезло?!» В его представлении все лицедеи, а артисты МХАТа особенно, были капризные, тупые люди, и он долго не мог поверить, что в моем лице встретил исключение из этого правила и я вполне нормальный человек.