В мае театр вернулся в Москву, а в июне Книппер вновь появилась в Ялте. На сей раз в качестве гостьи писателя. Больше месяца она жила на Белой даче. Срок вполне достаточный, чтобы не только влюбиться, но и сделать мужчину своим рабом. Женщины обладают поразительной способностью совершенно обезволивать своего партнера и при этом внушить ему, что он необыкновенно счастлив! «Ты холодна адски, как, впрочем, и подобает быть актрисе… Целую тебя крепко, до обморока, до ошаления». Вот что сделала актриса с писателем!.. Браво!..
5 августа Антон Павлович проводил свою гостью… Впрочем, уезжала Ольга Леонардовна из Ялты почти хозяйкой дома в Аутке. Почему я так думаю? Судите сами: «Как мне хочется посидеть у тебя в кабинете, в нише, чтобы было тихо, тихо – отдохнуть около тебя, потом потормошить тебя, глупостей поговорить, подурачиться. Помнишь, как ты меня на лестницу провожал, а лестница так предательски скрипела? Я это ужасно любила. Боже, пишу, как институтка!» Маленькое примечание: спальня Чехова находилась на втором этаже, а комната для гостей на первом.
«Что же из всего этого следует?» – спросите вы.
А то, что 26 октября в Художественном театре состоялась читка новой пьесы Чехова «Три сестры». План Немировича успешно осуществился: театр приобрел гениальную пьесу, а главная актриса, помимо шутливого прозвища «собаки моей рыжей» и влюбленного сердца Антона Павловича, получила весьма аппетитную косточку – в новой пьесе Чехова ей предстояло сыграть одну из лучших ролей мирового драматического репертуара, Машу. И только награда писателю была весьма сомнительного свойства: он стал «мифическим мужем».
Через три года история повторилась. Только на сей раз она обрела характер трагедии. Театру опять потребовалась новая пьеса Чехова, и опять главным ходатаем от театра стала его жена. И опять Антон Павлович с трудом, со скрипом, но согласился написать очередную комедию. За годы, прошедшие после написания «Трех сестер», его здоровье заметно ухудшилось, поэтому работа протекала тяжело. Чехова донимали частые поносы. Вспомните свое самочувствие во время расстройства желудка, когда ни о чем думать не можешь, а ждешь, что в очередной раз надо будет бежать в туалет. Я бы в таком состоянии не смог не то что одну реплику написать, но даже запятую не знал бы, в каком месте поставить. А Чехов целую пьесу написал. Причем такую, которая определила пути развития драматургии на весь ХХ век. Полагаю, и в XXI она не утратит своей актуальности.
Отправив «Вишневый сад» в Москву, он признался: «Дуся, как мне было трудно писать пьесу». Строители обманули Чехова. Дом не протапливался как следует, и в отдельные дни температура воздуха в кабинете не поднималась выше 12–13 градусов по Цельсию. «Писать в таком холоде не очень приятно, – с грустью признавался писатель. – Ветрище дует неистовый. Не могу работать! Погода истомила меня, я готов лечь и укусить подушку». Но непреклонная жена не позволяла ему расслабиться: «Пиши и люби каждое свое слово. Каждую мысль, каждую думу, и знай, что все это необходимо для людей. Такого писателя, как ты, нет и нет… Пьесы твоей ждут, как манны небесной». Как эти слова похожи на монолог Аркадиной из «Чайки»: «Ты такой талантливый! Ты лучший из всех теперешних писателей! Ты – единственная надежда России!» А «надежда России» почти кричит в одном из писем своих: «Я жить хочу!» И слышит в ответ: «Скоро примемся за излюбленного автора нашего, будем рассыпать чеховский жемчуг перед публикой, будем кружево плести, кружево тончайшей психологии людской». Боже! Какая пошлость! К чести Ольги Леонардовны следует признать, она поняла, что переборщила, и, спохватившись, тут же прибавила: «О, как я пишу, что со мной?! Ты не сердишься?» Могу представить, каково было Антону Павловичу, необыкновенно чуткому ко всякого рода лжи, читать подобное словоизвержение!