Известие о том, что Олег Николаевич покинул нас, артисты встретили без всякого энтузиазма. Еще бы! Только начали работу, а режиссер-постановщик исчез. Я прекрасно понимал, заменить Ефремова, будь даже семи пядей во лбу, все равно не смогу. Потому решил не выпендриваться и предложил прочитать другой вариант этой картины, чтобы решить, нет ли в нем чего-нибудь стоящего, что можно включить в окончательный вариант пьесы. И знаете, затея моя вполне удалась: прочитав текст, артисты начали активно обсуждать не только услышанный фрагмент. Разговор зашел о стилистике чеховской драматургии, о проблемах нравственных, и тут выяснилось, что у Иннокентия Михайловича есть болевая точка, одно лишь прикосновение к которой вызывает такую бурную реакцию, что как-то даже не по себе делается. Смоктуновский боялся прослыть… антисемитом! Да, представьте себе. Но в роли Иванова есть место, где, доведенный до отчаяния несправедливыми обвинениями, он кричит своей жене: «Замолчи, жидовка!..» Этой реплики великий артист боялся больше всего. Вымарать ее он не мог, потому что, во-первых, она была слишком знаменита, и, если бы такая нелепость случилась и она выпала из текста, сразу стало бы ясно: Иванов – антисемит, и театр, марая «жидовку», признает это. А во-вторых, негоже считать себя умнее Антона Павловича и за него решать, что может говорить его персонаж, а что нет. Это было бы даже как-то бессовестно, и любой мало-мальски интеллигентный человек не решится взять на себя такую ответственность. Я, по крайней мере, таких не встречал. Хотя…

В 1982 году на телеэкраны вышла телевизионная версия нашего спектакля. Утром в день эфира в кабинете председателя Комитета по радиовещанию и телевидению раздался телефонный звонок. Звонили из ЦК КПСС, и очень интеллигентный голос в очень вежливой, интеллигентной форме попросил товарища Лапина не доводить дело до скандала и сделать все возможное, чтобы слово «жидовка» не прозвучало на всю страну. Поскольку я был режиссером телеспектакля, мне сразу же позвонил Володя Храмов – телевизионный режиссер, с которым мы сняли «Иванова», и спросил: «Что делать?» Откуда я знал. Переснять эту сцену мы не могли, так как до эфира оставалось всего три или четыре часа. Электронного монтажа, по-моему, в то время еще не было, а если бы и был, то все равно не мог нам помочь: мы снимали «Иванова» тремя камерами и монтировали телеспектакль за пультом по ходу съемки. Убрать звук только на одну «жидовку» тоже нельзя, так как Смоктуновский отчетливо артикулирует и в кадре видно, что артист произносит какое-то слово. Выход был один: взять ножницы и просто вырезать эту реплику из пленки. И изображение, и звук. Конечно, это ужасно, потому что от такого варварского вторжения на экране возникнут очень серьезные помехи, и художественная сторона спектакля пострадает, но кого это может волновать, если речь идет об идеологии! Ефремов попытался вмешаться: звонил Лапину, звонил в ЦК, где ему дали понять, что распоряжение убрать «жидовку» исходит с самого «верха», то есть от самого Генерального секретаря, так что, как говорится, «сопротивление бесполезно». Кусо к пленки с «жидовкой» вырезали. Помехи в этом месте спектакля были чудовищные, и у всех, кто имел отношение к этой работе, возникло ощущение, что нас просто вымазали… Чем? Догадайтесь сами. И даже не извинились.